ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ (часть 2) Увлечения молодости . Матильда

Увлечения молодости  

Роман императора и Матильды Кшесинской — историческая выдумка.

Николай II «Я страстно полюбил (платонически) маленькую К.

   Цесаревич Николай Александрович познакомился с балериной М. Кшесинской 23 марта 1890 г. В тот год она заканчивала Императорское театральное училище, и на одном из выпускных спектаклей присутствовал император Александр III с императрицей и наследником. Здесь следует отметить, что император Николай II любил оперу и балет и регулярно их посещал, особенно будучи наследником. Так, 6 февраля 1884 г. цесаревич записал в дневнике: «В половине восьмого поехали в Большой театр, где давалась в первый раз опера Чайковского „Мазепа“. Она мне страшно понравилась. В ней три акта, все одинаково хороши. Актеры и актрисы пели превосходно».

  Через две недели 15 февраля в дневнике появилась новая запись: «После завтрака, в половине второго, мы поехали с Папà и Мамà в четырехместных санях в Большой театр. Давали „Дон-Кихот“. Было чрезвычайно смешно. Стуколкин играл роль Дон-Кихота. Танцы были очень красивы». 25 февраля 1888 г.: «Поехали в театр и видели „Евгения Онегина“ с Мравиной. Было отлично!»

  Судя по дневнику цесаревича, во время первой встречи М. Кшесинская, по-видимому, большого впечатления на него не произвела. Во всяком случае, в дневнике наследника ее имя не упоминается: «Поехали на спектакль в Театральное училище. Была небольшая пьеса и балет. Очень хорошо. Ужинали с воспитанниками».

   Сама М. Ф. Кшесинская в своем дневнике описала этот день так: «Наконец приехали Государь и Государыня, Наследник. После спектакля вся Царская фамилия осталась с нами ужинать. Мы сговорились просить Государя сесть за наш стол. Наследник, что-то сказав, сел возле меня. Мне было очень приятно, что Наследник сел возле меня. Наследник тотчас обратился ко мне и очень меня хвалил. Он меня спросил, кончаю ли я в этом году училище, и, когда я ему ответила, что кончаю, он добавил: „И с большим успехом кончаете!“ Когда Наследник заговорил с Женей, я незаметно могла его разглядывать. Он очень понравился, и затем я уже разговаривала с ним кокетливее и смелее, не как ученица».  

 

Из воспоминаний  Кшесинской

В воспоминаниях Кшесинская несколько по-другому описывает знакомство с наследником: «После спектакля всех участников собрали в большом репетиционном зале.  Из зала было видно, как из театра вышла Царская семья и медленно двигалась в нашем направлении. Во главе шествия выделялась маститая фигура Императора Александра III, который шел под руку с улыбавшейся Императрицей Марией Федоровной. За ним шел еще совершенно молодой Наследник Цесаревич Николай Александрович.

Войдя в столовую, Государь спросил меня:

— А где ваше место за столом?

Ваше Величество, у меня нет своего места за столом, я приходящая ученица, — ответила я.

Государь сел во главе одного из длинных столов и обратился ко мне:

— А вы садитесь рядом со мною.

Наследнику он указал место рядом и, улыбаясь, сказал нам:

— Смотрите, только не флиртуйте слишком.

Так завязался мой разговор с Наследником. Я не помню, о чем мы говорили, но я сразу влюбилась в Наследника».

   В «воспоминаниях», в отличие от «дневников», М. Ф. Кшесинская резко поднимает свою значимость при первой встрече с императором и цесаревичем.

  Если, согласно «дневникам», юные танцовщицы, и Кшесинская в том числе, просят у царя разрешения пригласить его за свой стол, то в «воспоминаниях» Александр III ищет среди танцовщиц именно Кшесинскую и сам усаживает ее рядом с собой.

Более того, он также указывает цесаревичу сесть рядом с Кшесинской. Всё это, в том числе и шутливый призыв Александра III к молодым людям «не слишком флиртовать», мало похоже на правду

 Следует учитывать, что высокое положение наследника престола, с одной стороны, не позволяло ему вести себя «на равных» с людьми, стоящими ниже его по сословному положению, а с другой, сами люди, не входящие в близкий круг Императорского Дома, не могли фамильярничать с царственной особой, даже говорить с ней более отведенного на это этикетом времени. Кшесинская никак не могла «флиртовать», да еще при императоре и посторонних, с цесаревичем. Александр III это прекрасно знал, а потому подобная фраза представляется нам крайне сомнительной. Скорее всего, это плод фантазии, умышленной или нет, М. Ф. Кшесинской, писавшей свои мемуары в глубокой старости.

 

  Встречались  эпизодически , случайно.  

Так, 4 июля 1890 г. Кшесинская записывает в своем дневнике: «Я танцевала польку из „Талисмана“. При каждом удобном случае я взглядывала на Наследника.

Наследник и Великий Князь Владимир Александрович смотрели на меня в бинокль». 17 июля 1890 г.: «Я пошла в свою уборную. Я еще издали [в окно] увидела тройку Наследника, и необъяснимое чувство охватило меня. Наследник приехал с Великим Князем Александром Михайловичем, подъезжая, он посмотрел наверх, увидел меня и что-то сказал А. М.

   Я пришла на сцену в антракте. Наследник был близко меня, он всё время на меня смотрел и улыбался. Я смотрела ему в глаза с волнением, не скрывая улыбки удовольствия и минутного блаженства».

Танцовщица безусловно нравилась наследнику не только артистическим талантом, но и женской привлекательностью. Впервые имя М. Кшесинской встречается в дневниковой записи цесаревича от 17 июля 1890 г.: «Кшесинская 2-я мне положительно очень нравится». 30 июля 1890 г. наследник записал в дневник: «Разговаривал с маленькой Кшесинской через окно!»

  Однако осенью 1890 г. наследник отбыл в большое путешествие на Восток, откуда он вернулся только через год. Перед отъездом цесаревич поделился со своей сестрой великой княжной Ксенией Александровной тайной своего сердца, сообщив, что у него имеется «друг». Не обладавшая умением хранить чужие тайны, Ксения многим рассказывала о ней «по секрету», дополняя рассказы своими домыслами.

 

После   возвращения
 

  Конечно, в присутствии пятерых посторонних ничего, кроме дружеского вечера, между наследником и балериной быть не могло.

  Часть представителей русского общества того времени, особенно таких как «профессиональная сплетница» генеральша А. В. Богданович или известный издатель А. С. Суворин, строили самые фантастические догадки об отношениях Николая Александровича и М. Ф. Кшесинской, среди которых была уверенность в их интимном характере. Эта версия до сих пор является общепринятой у непрофессионального и малознающего историко-публицистичного сообщества.

   Там отдельные дневниковые записи наследника, в которых он описывает общение с «Малечкой», трактуют как доказательства их интимной связи. «Основанием» для подобных выводов служат записи цесаревича, в которых он сообщает, что общение его с Кшесинской переходило за полночь, во время которых они «хорошо поболтали, посмеялись и повозились».

   Этот последний глагол «повозились» и предъявляют доказательством «интимной» связи. Между тем слова «повозиться», «возиться» встречаются у Николая II в. дневниках довольно часто. Так, например, 31 декабря 1890 г., описывая свою поездку на поезде во время Восточного путешествия, он пишет, что «после кофе опять повозились с несносными продавцами». 18 февраля 1892 г.: «Вернулись к завтраку в Аничков, за которым были: Барятинский, Вердер и Володя Шер[еметев] (деж.). На катке были Ира и Ольга. Очень возились после чая»

 9 июня 1894 г. о двух маленьких дочерях Виктории Баттенбергской: «Девочки страшно возились в экипаже». Очевидно, что глагол «возиться» в устах Николая II не имел никакого отношения к совокуплению.


   «Никаких „документальных свидетельств“

  Доктор исторических наук, крупнейший специалист по биографии императора Николая II А. Н. Боханов пишет: «Никаких „документальных свидетельств“ интимной близости между Последним Царем и танцовщицей не обнаружено. В личных бумагах Николая II нет никаких указаний на достоверность этой версии. Из скупых упоминаний в его дневнике, что они „хорошо посидели“ и „повозились“, абсолютно не следует, что они слились в сексуально-любовном экстазе. „Повозились“ — расхожее выражение Николая II, которым он часто пользовался начиная с юных пор. Не сохранилось ни одного любовного послания или даже записки, которые бы Цесаревич посылал балерине».

 

Из дневниковых записей цесаревича Николая Александровича…

   Из дневниковых записей цесаревича Николая Александровича можно сделать ясный вывод по поводу характера его отношений с М. Ф. Кшесинской. 4 апреля 1892 г. цесаревич писал в своем дневнике, что прошедшей зимой «я сильно влюбился в Ольгу Д.∗, теперь, впрочем, это в прошлом! А с апреля по сие время я страстно полюбил (платонически) маленькую К.[шесинскую]. Удивительная вещь наше сердце! Вместе с этим я не перестаю думать об Аликс! Право можно бы заключить после этого, что я очень влюбчив? До известной степени: да; но я должен прибавить, что внутри я строгий судия и до крайности разборчив». Итак, цесаревич сам называет свои отношения с Кшесинской «платоническими», то есть чисто дружескими, не связанными с чувственностью. Конечно, это не отрицает возникшую между молодыми людьми юношескую влюбленность. Однако она была присуща М. Кшесинской в гораздо большей степени, чем наследнику, и никогда не переходила, как это видно из исторических источников, дальше поцелуев.

У молодого неженатого офицера тогда обязательно должна была быть „дама сердца“…
   А. Н. Боханов пишет по этому поводу: «Николай Александрович являлся человеком своего времени и своего круга. У молодого неженатого офицера тогда обязательно должна была быть „дама сердца“, его „Дульцинея“, которой следовало поклоняться. У Престолонаследника таковой стала Матильда. Николай Александрович действительно увлекся молодой балериной, но никогда не забывал о том, кто Он и кто она, и знал, что дистанция между ними непреодолима».

   Дневники и воспоминания М. Ф. Кшесинской являются еще большим доказательством отсутствия интимной связи между ней и цесаревичем Николаем. Так, Кшесинская записывает в своем дневнике 11 марта (год не указан, но из контекста записей можно точно установить, что это — 1892-й): «Цесаревич пил у нас чай, был у нас почти до 1 час. ночи, но эти два часа для меня прошли незаметно. Я все время сидела в углу в тени, мне было неловко: я была не совсем одета, т. е. без корсета да и потом с подвязанным глазом. Мы без умолку болтали, многое вспоминали, но я от счастья почти все перезабыла. Цесаревич сказал, чтобы я ему писала письма, он будет писать тоже, и обещал написать первый. Я, признаюсь, не знала, что это можно, и была чрезвычайно обрадована. Он непременно хотел пройти в спальню, но я его не пустила. Опять приехать к нам он обещал на Пасху, а если удастся, то и раньше».

 

«С ней будет жить ее сестра Юлия…»

Заметим, что встреча наследника и М. Кшесинской происходила в присутствии ее сестры Юлии. Это было не случайно. Отец Матильды Ф. И. Кшесинский, узнав, что его дочь собирается жить отдельно и что к ней может приезжать наследник, поставил условие, что с ней будет жить ее сестра Юлия. 14 марта 1892 г., судя по записям в дневнике, наследник в письме к Матильде предложил ей перейти на «ты».    23 марта 1892 г. М. Кшесинская пишет в дневнике об очередной встрече с наследником: «Цесаревич приехал в 12-м час., не снимая пальто, вошел ко мне в комнату, где мы поздоровались и… первый раз поцеловались. <…> Первый раз в жизни я провела такой чудный вечер! Вернее, ночь, Цесаревич был с 11 ½ до 4 ½ утра, и так быстро пролетели для меня эти часы. Мы много говорили. Я и сегодня не пустила Цесаревича в спальню, и он меня ужасно насмешил, когда сказал, что если я боюсь с ним идти туда, то он пойдет один! <…> Цесаревич уехал, когда уже стало рассветать. На прощание мы несколько раз поцеловались».

   Однако Николай Александрович не хотел, чтобы его отношения с М. Кшесинской принимали серьезный характер. 29 марта 1892 г. Кшесинская была сильно огорчена, что на спектакле наследник слишком долго смотрит на кого-то в бинокль. Балерина поспешила написать цесаревичу письмо, которое и привела в своем дневнике: «С каждым днем, дорогой Ники, моя любовь к тебе становится сильнее! Как бы я хотела, чтобы Ты так меня полюбил, как люблю я Тебя. Прости, Ники, но я не верю, что Ты меня любишь. Может быть, я ошибаюсь, но вернее нет».

Цесаревич не спешил отвечать Кшесинской. Ответ от него она получила только 4 апреля 1892 г.: «Наконец я дождалась от Ники письма. Такой, право, лентяй! Мог бы на Страстной неделе писать чаще! А я ему три дня кряду письма отсылала».

«Разглядывание балерин во время поста считалось грехом.»

   Николай II, и будучи наследником, и став императором, смотрел балет только до Великого поста. Разглядывание балерин во время поста считалось грехом. 4 февраля 1896 г. он записал в дневнике: «Давали сборный спектакль, где все лучшие балерины, в последний раз перед постом, отличались со свойственным им умением». Видимо, католичку М. Ф. Кшесинскую это обстоятельство не смущало.

В первый день Светлой седмицы цесаревич навестил Кшесинскую и пробыл у нее несколько часов. В тот день Матильда Феликсовна отметила в дневнике: «Ему очень понравилось мое платье. Мне было очень приятно, что Ники обратил на него внимание. Я провела вечер прелестно. Мы много болтали и вспоминали прошлое». 

«Ники был у меня довольно долго» 

  11 апреля 1892 г. Кшесинская отметила в своем дневнике: «Ники был у меня довольно долго, он хотел еще остаться, но боялся, так как он теперь живет с Папà в Зимнем дворце, куда возвращаться очень поздно опасно, там все шпионы». Эта фраза опровергает утверждение Кшесинской, взятое за основу и сценаристами фильма «Матильда», что инициатором сближения цесаревича с балериной был император Александр III. Если бы это было так, то цесаревичу нечего было бы опасаться «шпионов» Зимнего дворца. Другим доказательством того, что Александр III и Мария Федоровна ничего не знали о встречах цесаревича с Кшесинской, служит запись в ее дневнике, в которой она приводит сказанные ей слова великого князя Александра Михайловича (Сандро): «Сандро сказал, что у него есть средство прекратить окончательно всё между мной и Ники, то есть всё рассказать его родителям. По словам Сандро, если бы родители Ники узнали от кого-нибудь обо всем, то больше всего бы пострадал от того Ники».

  Вообще со страниц своих дневников этого периода М. Ф. Кшесинская предстает как совсем еще юная девушка, на момент описываемых событий ей не исполнилось и 20 лет (родилась 19 августа 1872 г.).

  Безусловно, по-женски привлекательная, ревнивая, капризная, легкомысленная, по всей видимости, искренне влюбившаяся в наследника, не желающая его ни с кем делить, в то же время расчетливая, строившая далеко идущие, хотя и несбыточные планы замужества с ним. Несомненно, талантливой танцовщице льстило находиться в мужском обществе высокопоставленных особ и выслушивать их комплименты.

 

«Безусловно, она ему нравилась,  но это не означало, что он  собирается связать с ней судьбу.! » 

   Со стороны наследника мы видим совсем другое отношение к «Панни» или «Малечке», как он называл Кшесинскую. Безусловно, она ему нравилась, ему было с ней интересно, для него это был первый опыт длительного дружеского общения с молодой красивой девушкой. Но всё это вовсе не означало, что цесаревич был от Кшесинской «без ума» или собирался связать с ней свою судьбу.

  Все капризы «Малечки» Николай Александрович попросту не замечал. Так, она очень не любила балерину Марию Петипа, дочь великого балетмейстера, и просила наследника с ней не общаться. Однако 26 апреля Кшесинская записывает в свой дневник, что «в третьем антракте Ники пришел с А. [лександром] М. [ихайловичем] на сцену. Я стояла на середине, и он подошел к Марии Петипа, которая стояла ближе, что меня ужасно обозлило! Ведь я так просила никогда с ней не разговаривать, а он, как назло, подошел к ней и говорил с ней довольно долго. Я даже собиралась уже уйти со сцены, но в это время он подошел ко мне, и какой глупый разговор мы вели!»

Известие о предстоящей помолвке цесаревича с принцессой Алисой Гессенской вызвало настоящий взрыв ревности и отчаяния у Кшесинской. В дневнике она приводит свое письмо к наследнику: «Если бы Ты знал, Ники, как я Тебя ревную к А., ведь Ты ее любишь? Но она Тебя, Ники, никогда не будет любить как любит Тебя Твоя маленькая Панни! Целую Тебя горячо и страстно. Вся Твоя».

 

  Последняя  попытка…  

В начале 1893 г. Кшесинская предприняла отчаянную попытку «преодолеть последний барьер» в отношениях с наследником, то есть подвигнуть его на интимные отношения.

Вот как описывает сама Кшесинская то, что произошло 8 января 1893 г.: «Когда нам пришлось остаться наедине вторично, между нами произошел крайне тяжелый разговор. Этот разговор продолжался более часа. Я готова была разрыдаться, Ники меня поразил. Передо мною сидел не влюбленный в меня, а какой-то нерешительный, не понимающий блаженства любви. Летом он сам неоднократно в письмах и в разговоре напоминал насчет более близкого знакомства, а теперь вдруг говорил совершенно обратное, что не может быть у меня первым, что это будет его мучить всю жизнь, что, если бы я уже была не невинна, тогда бы он, не задумываясь, со мной сошелся, и много другого говорил он в этот раз.

Но каково мне было это слушать, тем более что я не дура и понимала, что Ники говорил не совсем чистосердечно. Он не может быть первым! Смешно! Разве человек, который действительно любит страстно, станет так говорить? Конечно, нет.  В конце концов мне удалось почти убедить Ники, он ответил „пора“, — слово, которое производит необъяснимое действие на меня, когда оно им произносится. Он обещал, что это совершится через неделю, как только он вернется из Берлина. Однако я не успокоилась, я знала, что Ники мог это сказать, чтобы только отвязаться, и когда он уехал (было 4 час.), я была в страшном горе, я была близка к умопомешательству и даже хотела… Нет, нет, не надо здесь этого писать, пусть это будет тайна. Всё же я поставлю на своем, сколько бы мне то трудов ни стоило!»

   Однако никакие «труды» Кшесинской более не помогли. Поняв, куда склоняет его всеми силами «милая Панни», цесаревич оборвал с ней отношения.

 

Наследник у нее никогда больше не бывал…   

   Однако никакие «труды» Кшесинской более не помогли. Поняв, куда склоняет его всеми силами «милая Панни», цесаревич оборвал с ней отношения.

  20 января 1893 г. Кшесинская записала в свой дневник: «Я просила передать Ники (он обедал в Преображенском полку), что я прошу его приехать ко мне после обеда. З. приехал затем в 11 ½ ч. и сказал, что Ники обещал приехать, но я напрасно прождала его до 1 час. Меня ужасно огорчило, что Ники не приехал, он так поступает, как будто вовсе меня не любит. Но еще больнее мне было, когда Юля сказала по уходе Али, что Аля думает, что Ники остался в полку играть в бильярд. Каково ему приятнее играть в бильярд, чем повидать меня!»

8 апреля 1894 г. в Кобурге состоялось обручение наследника цесаревича Николая Александровича с принцессой Алисой Гессенской, после чего, по утверждениям самой же М. Ф. Кшесинской, наследник у нее никогда больше не бывал.




   Болезнь

Государственное служение, которому Александр III отдавал огромное количество времени, из года в год подтачивало здоровье Государя. С конца 80-х гг. Государь стал страдать частыми про­студными заболеваниями.

Потеря любимого брата — великого князя Николая Алексан­дровича, убийство отца — Императора Александра II, тяжелая от­ветственность за Россию, которая была возложена на него Господом Богом, потребовали от него напряжения всех его физических и нравственных сил.

   Железнодорожная катастрофа в Борках в 1888 г., серьезные травмы и ушибы, полученные им во время крушения вагона, в котором находилась вся Императорская семья, также не могли не вставить негативный след на его здоровье.

В середине ноября 1889 г. после очередного простудного забо­левания Александр III писал К.П. Победоносцеву: «Чувствую еще себя отвратитель но; четыре ночи не спал и не ложился от боли в спине. Сегодня, наконец, спал, но глупейшая слабость».

В начале 1892 г. Мария Федоровна, вынужденная тогда наве­щать в Абас-Тумане больного туберкулезом сына Георгия, писала мужу: «Но как же я расстроилась, что ты опять простудился…

   Царь также глубоко переживал болезнь сына Георгия. В апреле 1892 г. он писал жене: «Бедный Жоржи, много думал о нем сегодня, какой грустный для него день разлуки с тобой и Ксенией, а завтра возвращение в пустой Абас-Туман после столь весело и счастливо проведенных дней с вами! Что за горе и испытание послал нам Господь, быть столько времен в разлуке с дорогим сыном и именно теперь, в его лучшие годы жизни, молодости, веселости, свободы! Как мне его недостает, выразить не могу, да и говорить об этом слишком тяжело, поэтому я и молчу, а в душе ноет, слишком тяжело!»

   Мария Федоровна очень жалела своего сына и делилась с мужем в письмах своими опасениями по поводу его состояния: «Несчаст­ный Георгий, какой же у него ангельский характер, он никогда не жалуется на такую, по сути, ужасную жизнь, которую ему при­ходится здесь вести. Я уверена, что никогда бы не смогла такого вынести в его возрасте!! И вместе с этим никакой системы, никакого режима, только сквозняки и холод зимой».

С годами письма Александра Александровича жене, часто уезжавшей на Кавказ навестить больного туберкулезом Георгия, становятся все более грустными и полными тоски и даже безысход­ности.

   Царь уставал. С 9 часов утра начинались доклады министров и главноуправляющих ведомствами, единоличные, с глазу на глаз. Некоторые из них имели по нескольку докладов в течение недели. Такой порядок требовал от Государя чрезвычайного напряжения, внимания, памяти, быстрой реакции на докладываемые дела, чтобы не утвердить доклады без достаточной оценки их.

   «Теперь я много бываю один, — писал царь жене 28 апреля 1892 г., — поневоле много думаешь, а кругом все невеселые вещи, радости почти никакой! Конечно, огромное утешение дети, только с ними и радуешься, глядя на них». И далее: «Не могу выразить, как меня все это мучает и приводит в отчаяние, все нужные люди уходят…»

С Рождества 1894 г. царь почувствовал себя вновь нездоровым, мучил сильный бронхит. Его с трудом уложили в постель с диагно­зом плеврит правого легкого.

Сын Николай 17 января 1894 г. записал в дневнике: «Благода­рение Богу, нам можно было вздохнуть сегодня. Папа стало легче! Утром температура была та же, что и вчера вечером! Глаза и лицо имели более нормальное выражение. Днем Папа засыпал два раза. Я мог отлучиться на полтора часа: съездил в полк и в Государствен­ный Совет.

День был солнечный. Прочел по желанию Папа доклад и при­казы военного министерства. После прогулки пили чай наверху и потом сидели довольно долго у Папа. По временам у него являлись сильные приступы кашля; при этом выделялось много мокроты. Температура была 38,1».

Из Москвы были вызваны врач Г.А. Захарьин — тогдашняя знаменитость и, по указанию Императрицы, молодой врач Велья­минов. Позже он даст следующую оценку состояния больного на тот период: «Я в первый раз за эту болезнь Государя имел случай ближе ознакомиться с Его организмом, и ввиду массы беспочвенных рассказов и сплетен о Его болез­ни могу сказать следующее: Государь Александр Третий, как и его братья Владимир и Алексей Александровичи, тоже бывшие моими пациентами, был типичный наследственный артритик с резкой наклонностью к тучности. Как я уже сказал, образ жизни Он вел очень умеренный, и все рассказы по этому поводу — бас­ни. Если что-либо и можно было этому образу жизни поставить в упрек, то это следующее: во 1-х, всегда пряный поварской стол, который мог способствовать развитию подагрической почвы, во 2-х, слишком большое количество физического труда из желания бороться с тучностью (Государь ради этого пилил и рубил дрова), что переутомляло сердце; в 3-х, слишком большое поглощение жидкости в виде кваса и воды; в 4-х, курение больших и крепких гаванских сигар, кроме массы папирос; наконец, в 5-х, психиче­ское пегюутомление, отчасти от постоянного скрытого душевного волнения отчасти от непосильной работы по ночам…»

   Окружающие могли наблюдать, как быстро меняется у Импера­тора внешний вид: он заметно похудел, выглядел усталым и у него появился землистый цвет лица. Проживая в Аничковом дворце, его лечащий врач Вельяминов мог наблюдать, как простой народ относился к болезни Государя, который «бес­спорно пользовался популярностью и любовью своего народа. С того момента, как столица узнала о болезни Царя, перед Аничковым Дворцом собирались кучки людей, желавших узнать новости, а при появлении нового бюллетеня у ворот перед ним набиралась много­людная толпа. Стоя иногда у окон моего помещения, выходившего на Невский, я многократно видел, как проходившие простолюдины набожно снимали шапки и крестились; некоторые останавлива­лись и, повернувшись лицом к Дворцу, с обнаженными головами горячо молились, видимо, за здравие Царя. Подчеркиваю, что это происходило за 11 лет до революции 1905 г. и за 23 до большой революции!..».

Понимая, что болезнь Александра Александровича связана с его перегрузкой работой и постоянным недосыпанием, Мария Фе­доровна в письме замечала: «Я надеюсь, что ты хотя бы работаешь меньше и не ложишься так поздно. Ведь это так плохо для твоего здоровья! Ты видишь, что я огорчаю тебя и когда нахожусь рядом, и когда далеко. Но ты должен меня простить, я говорю тебе это только из-за любви к тебе, это для твоего же блага и для моего счастья!»

17 мая 1894 г.: «Я надеюсь, что ты чувствуешь себя лучше, и очень рада, что ты, наконец, стал пить горячее молоко с Эмсом (минеральная вода) Умоляю тебя, не запускай на этот раз свою простуду, как зимой. Ты сам видел, к чему это привело».

Профессор медицины Н.А. Вельяминов в своих воспомина­ниях рассказал о той сложной обстановке, в которой находились врачи, приписанные к Императорской семье. «Медицина и врачи при Государе Александре III не были в «фаворе», и в этом, мне кажется, последние были сами виноваты. Государь, будучи, как он думал, всегда здоров, не нуждался во врачебной помощи, не любил лечиться, не особенно верил в могущество врачебной науки и считал медицину «бабьим делом» — уделом спальни и детской, предоставляя все, касавшееся медицины, главным образом Им­ператрице. Государыня тоже не жаловала врачей и предпочитала по возможности обходиться домашними средствами и советами опытной английской «нерс» .

Самодержец нуждался в покое… Однако покоя, конечно, не было. В последние годы жизни у царя окончательно складывалось убеждение, каковое у него было и в бытность его наследником, что правда до него не всегда доходит, по вольным или невольным ошибкам докладчиков. Не желая, однако, обижать их, он прибе­гал к следующему приему: если доклад казался ему недостаточно обоснованным или возбуждал какие-либо сомнения, то Государь просил министра оставить доклад у него, приводя какую-либо благовидную причину невозможности решить дело в тот же день. Таким образом у Государя собирался огромный склад дел, который он изучал по ночам, ибо весь день уходил на доклады и приемы. «Несмотря на то что у меня теперь больше свободного времени, я могу покончить с массой бумаг и чтения, и ложусь спать почти в половину четвертого , часто с чудным восходом солнца прямо в мои комнаты, — писал царь жене из Гатчины. — Кроме бумаг и дел я не успеваю прочесть решительно ничего, и даже мой «Кронштадтский Вестник» остается нечитаным и набирается по 3 и 4 номера… Доклады министров тоже длиннее обыкновенных, и часто только в полвине второго успеваю садиться за завтрак».

   9 октября 1894 г. в Крым прибыл отец протоиерей настоятель Андреев ского собора в Кронштадте проповедник Иоанн Крон­штадтский. Государь встретил его стоя, в шинели, хотя сильные отеки ног не позволяли ему долго стоять. Он сказал: «Не смел я сам приглашать вас в такой далекий путь, но когда великая княгиня Александра Иосифовна предложила мне пригласить вас в Ливадию, я с радостью согласился на то и благодарю, что вы прибыли. Прошу помолиться за меня: я очень недомогаю». В своем дневнике отец Иоанн Кронштадтский оставил подробное описание встречи с Госу­дарем. «Идучи к Высокому Больному, я думал, как бы мне лучше, сердечнее приветствовать Царя, тяжело больного. А незадолго пред тем я читал послание святого апостола Павла к ученику его Тимофею и в нем особенно мне показались пригодными в моем положении для первого привета Царю слова, выражающие величие Господа.

«Государь! Да благосло­вит тебя Всеблагословенный Бог, блаженный и Единый сильный Царь царствующих и Господь господствующих. Единый, имеющий бессмертие, который обитает в неприступном свете, которого никто из человеков не видел и видеть не может, которому честь и держава увечная. Аминь» — так я приветствовал Государя».  

10 октября в Ливадию прибыла невеста наследника цесаревича немецкая принцесса Алиса. Ее сопровождала сестра великая кня­гиня Елизавета Федоровна и ее муж великий князь Сергей Алек­сандрович. Из дневника Николая от 10 октября 1894 г.: «В 9.30 отправился с дядей Сергеем в Алушту, куда приехали в час дня. Десять минут спустя из Симферополя подъехала моя ненаглядная Алике с Эллой. После завтрака сел с Алике в коляску и вдвоем поехали в Ливадию. Боже мой! Какая радость встретиться с ней на родине и иметь близко от себя — половина забот и скорби как будто бы спала с плеч. Мною овладело страшное волнение, когда мы вошли к дорогим родителям!..»

Александр Александрович повелел устроить Алисе торжествен­ным прием.

Он был искренне рад ее приезду. Невеста с женихом поднялись в комнату больного, сопровождаемые Государыней. Несмотря на тяжесть недуга, Государь одел парадный мундир и с кажущимся бодрым видом вышел навстречу Алисе.

Принцесса стояла напротив него с букетом белых роз. Появ­ление Государя, столь сильно изменившегося за последние меся­цы, привело ее в некоторое смятение. В первую минуту она даже не узнала его, и в ее глазах был виден испуг. Император обнял Алису и поцеловал. Когда она вышла из комнаты, на ее глазах были слезы. Букет белых роз остался лежать на столе в комнате Императора.

Много лет спустя подруга Императрицы Александры Федоров­ны А.А.Вырубова в своих воспоминаниях напишет: «Императрица с любовью вспоминала, как встретил ее Император Александр III, как он надел мундир, когда она пришла к нему, показав этим свою ласку и уважение…»

Врач Вельяминов рассказывал о своих впечатлениях этого дня: «После отбытия Императрицы и молодых из дворца ушли все, даже швейцар, чтобы посмотреть на встречу и на будущую Царицу — во дворце Государь и я остались вдвоем… Никогда не забуду этой минуты …Я стоял у окна и вслушивался, и мне казалось что-то новое, неведомое, а старое уходит и уходит… Мне чудилось, что уходит что-то близкое, родное, свое, русское, а там что-то пришло, что-то новое, неизвестное, чужое, чужестранное… Что было старого — мы знаем, к чему приведет это новое — неизвестно. Почему-то, думая о новом, я представлял себе только невесту, но совершенно не думал о женихе, не было ли это предзнаменование ожидавшего нас будущего? Несомненно, то же, что и я, слышал через открытые окна и Государь… Я живо представлял себе, что Он, бедный, оди­нокий в эту минуту, беспомощный, больной, но еще всесильный Самодержец должен был переживать, как Царь и Отец!.. Я долго стоял перед окном, пока совершенно не стемнело, и очнулся, когда меня позвали наверх к больному, который чувствовал себя в этот вечер особенно слабым».
  

Безвременная кончина 

«19 октября под впечатлением тревожных сведений, идущих из Ялты, — писал СЮ. Витте в своих воспоминаниях, — было офици­альное молебствие в Казанском соборе, на котором присутствовали не только высшие административные лица города Петербурга, но и простые обыватели, в том числе и студенты. Петербург молился о даровании Императору Александру III жизни…»

Ночь на 19 октября Государь провел без сна, и в 7 часов утра Александр III попросил прийти наследника и около часа наедине беседовал с ним. Он сказал своему сыну следующее: «Тебе пред­стоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я и как несли наши предки. Я передаю тебе царство, Богом мне врученное, я принял его тринадцать лет тому назад от истекавшего кровью отца… Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от «русских революционеров» бомбу и смерть…

   В тот трагический день встал передо мной вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое «пере­довое общество», зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывало мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг Государя и моя совесть. Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутрен­ний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя при том, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего цар­ского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужественен, не проявляй никакой слабости. Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести. В политике внешней — держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего покровительствуй церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства».

После разговора с наследником Государь пригласил Императрицу Марию Федоровну и сообщил ей, что чувствует приближение конца.

   Две ночи перед смертью он провел без сна. Днем его вывозили в инвалидной коляске к раскрытому окну. Мария Федоровна не отходила от него ни на шаг: «Слава Богу, в последние дни он по­зволял мне делать для него все, так как сам он уже ничего не мог, а позволить камердинеру ухаживать за собой не хотел, и каждый вечер он трогательно благодарил меня за помощь».

В течение последних суток у постели больного кроме Ма­рии Федоровны находился врач Н.А. Вельяминов. «Он непрерывно курил и предлагал мне курить, — вспоминал позже Вельяминов. — «Мне так совестно, что вы не спите каждую ночь, я вас совсем замучил»».

Утром 20 октября в день смерти Государь сказал: «Видно, профессора меня оставили, а вы, Николай Александрович, еще со мною возитесь по вашей доброте душевной».

Цесаревич Николай, для которого эта смерть была особенно тя­жела и неправдоподобна, писал в дневнике: «Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа. Голова кругом идет, верить не хочется, до того неправдоподобна ужасная действительность… О[тец] Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть Святого. Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная до­рогая Мама!.. Вечером в была панихида — в той же спальне!»

Последние царские похороны в истории России   

 Русские люди хоронят с Государем Алек­сандром  III  
заветные помыслы, мечты. Он во­площал в себе всё
 святое, лучшее, характерное для нравственного облика
 народа… Со времени Александра Невского можно
  смело сказать, что никто более не выражал в себе так
  ярко свой на­род, как  он    
 М.В. Нестеров
 В течение недели траурный поезд с прахом Государя Императора медленно, останавливаясь на всех крупных станциях для сверше­ния панихид, двигался по российской земле. На всем протяжении от Севастополя до Петербурга вдоль железнодорожных путей были выставлены 65 тысяч солдат.

Тысячи и тысячи простых людей, крестьян и служилого люда становились на колени и молились, завидев гроб покойного Импе­ратора. Иностранцы с изумлением наблюдали эти картины.

   30 октября 1894 г. скорбный поезд достиг Москвы. В этот день молодой Государь записал в дневнике: «В 9.30 поехали в салон траурного поезда и так доехали в нем до Москвы. На платформе встретили дядя великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна. , дядя великий князь Михаил Николаевич. . Мы вынесли гроб и поставили его на колесницу. По улицам стояли войска и тысячи народа — порядок был замечательный. Сколько светлых воспоминаний здесь в Кремле — и как тяжко мне теперь!..»  

   Прощание с Москвой — древней столицей Российского государства, где в мае 1883 г. проходила пышная коронация Александра III, было особенным.

Колесница, запряженная восьмеркой вороных лошадей, по­крытых алыми попонами, проехала по древней столице десять раз, останавливаясь у старинных церквей. В течение двух дней гроб стоял в Архангельском соборе Кремля, где с ним мог проститься каждый гражданин Российской империи. Как писал историк С.А. Андриевский, «траурные декорации Москвы без всякого сравнения превосходили петербургские».

   Знаменательный факт произошел в те дни в Москве. О нем писала в своей книге «Отец и его музей» известная поэтесса Ма­рина Цветаева. В то время, когда в Москве звонили колокола по усопшему Государю, угасала и еще одна жизнь — умирала щедрая дарительница Московского университета купчиха В. А. Алексеева. Согласно ее предсмертной просьбе 150 тысяч рублей были пере­даны после ее смерти новому музею в Москве — Музею изящных искусств, который должен был назван, согласно просьбе дари­тельницы, именем Императора Александра III. Это был первый крупный денежный взнос для создания Музея изящных искусств на Волхонке и увековечения памяти Александра III. Так русский народ оценивал деятельность Императора.  

Петербург встретил траурный поезд густым плотным туманом, черными сумерками, резким холодным ветром. Казалось, сама по­года участвует в тяжелой церемонии прощания. Почетный караул из дворцовых гренадер, облаченных в старинную форму с огром­ными медвежьими шапками на голове, застыл у вокзала в скорб­ном молчании. Только знамена в их руках развевались на ветру. За гренадерами стояли офицеры Гвардейского гарнизона и различ­ные войсковые части Петербургского гарнизона.

Вся вокзальная станция была задрапирована траурными мате­риями, а черные ковры покрывали привокзальную платформу. За­жженные фонари, окутанные траурным флером, тонули в тумане и тем еще более усиливали скорбную торжественность церемонии.

Шестьдесят пажей с зажженными факелами в руках образо­вывали траурный коридор, через который должен был быть про­изведен вынос гроба.

   В ожидании поезда в глубоком молчании стояли на платформе члены Императорской семьи во главе с великим князем Владими­ром Александровичем, братом покойного Императора.  

   Запряженная четырьмя парами лошадей, покрытых черными попонами, колесница медленно двинулась по улицам столицы в направлении Петропавловского собора — места упокоения царей династии Романовых. Четыре часа скорбное шествие двигалось по улицам Санкт-Петербурга, время от времени останавливаясь у разведенных мостов.

   Черные флаги, темная драпировка фасадов зданий, собранные в складки вдоль пилястров и колонн, темные, едва мерцающие задрапированные уличные фонари, низкие серые тучи над головами создавали соответствующее настроение у при­сутствующих. Похоронная процессия была обставлена согласно всем правилам традиционного церемониала царских похорон. Разделенная на 13 отделений и растянувшаяся по всему Невскому проспекту от Николаевского вокзала до Морской, она представля­ла собой грандиозное зрелище, подобного которому Россия еще не видела.

   Особую ритуальную торжественность придавало участие в ней двух старинных латников, возглавлявших процессию. Как вспоминал участник процессии камер-паж Б.А. Энгельгардт, «один латник — светлый, был на коне, в блестящем вооружении со страусовыми перьями на шлеме, с обнаженным мечом у плеча; другой — пеший, печальный, весь в черном уборе, с опущенным вниз мечом».

   По обеим сторонам колесницы шли 60 пажей, одетых в черные форменные пальто с перекинутыми через плечо траурными шарфа­ми, в белых панталонах и в касках с белым султаном. Они держали в руках зажженные вощеные факелы.

Рядом со штангами колесницы находились четыре генерал-адъютанта; восемь генералов свиты и флигель-адъютантов несли кисти балдахина.

   За колесницей торжественно вели любимого коня Императо­ра — Лорда, покрытого траурной попоной.

   Впереди гроба шли духовенство всех рангов и певчие. Импе­раторские регалии, многочисленные ордена Государя — русские и иностранные, десятки различных знамен и гербов разных про­винций Российской империи несли генералы и офицерство, не находящиеся в строю, государственные чиновники.

Молодой Государь в сопровождении великих князей и иностран­ных владетельных особ шел непосредственно за гробом.

   Великий князь Константин Константинович вспоминал: «Мы шли за гробом по всему Невскому, Адмиралтейскому про­спекту, мимо Синода и Сената, по Английской набережной, на Мытнинский мост и Александровс ким парком».

Из воспоминаний Л.А. Тихомирова: «Громадная популярность почившего Государя много утешила всех. Панихиды были трога­тельны. О нем плакали, как о самом близком родном. Его называли прямо своим. Общее чувство так велико, что ему не воспротивилась и «дрянная» пресса. Ее отклики были единодушно полны горя… На панихиде было более 1000 студентов и усердно молились. О Государе они в последние дни очень беспокоились и приходили справляться о его здоровье».

   Из дневника Николая II от 7 ноября 1894 г.: «Второй раз при­шлось пережить те часы скорби и печали, какие выпали на нашу долю 20 октября. В 10.30 началась архиерейская служба, а затем отпевание и похороны дорогого незабвенного Папа. Тяжело и больно заносить такие слова сюда — все еще кажется, что мы все находимся в каком-то сонном состоянии и что вдруг он опять появится между нами…

…После панихиды приехали в Аничков. Каким он кажется опу­стевшим! Я больше всего боялся этой минуты для дорогой Мама».

Похоронив мужа, Мария Федоровна очень долго не могла сми­риться, что «дорогого Саши» теперь нет с ней. В одном из писем своему сыну Георгию она писала: «Я так и не могу привыкнуть к этой страшной реальности, что дорогого и любимого больше нет на этой земле. Это просто кошмар.

Повсюду без него убивающая пустота. Куда бы я ни отправилась, везде мне его ужасно не хва­тает. Я даже не могу подумать о моей жизни без него. Это больше не жизнь, а постоянное испытание, которое надо стараться выно­сить, не причитая, отдаваясь милости Бога и прося Его помочь нам нести этот тяжелый крест! Да, как говорят, Бог, видимо, находит самых хороших и самых чистых и не оставляет их надолго между нами, грешниками. Да, он сделал свое дело. Ведь в каком ужасном состоянии он получил Россию. И во что он превратил ее за три­надцать лет своего царствования и чего только не сделал для нее. Это чувствуется и видится повсюду»…