Встреча вторая. Алиса.

   Разрыв с Матильдой произошел тогда, когда Николай Александрович оконча­тельно решился расстаться с холостой жизнью. Он давно уже об этом думал. Еще в 1891 году признавался другу Сан­дро: «Я знаю, что Мне пора жениться, так как Я невольно все чаще и чаще начинаю засматриваться на красивенькие лица. Притом Мне самому ужасно хочется же­ниться, ощущается потребность свить и устроить Свое гнездышко».

   Он уже давно знал имя той, с кем «хо­тел бы свить гнездышко». Это была немецко-английская Принцесса Алиса (полное имя Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса). Она родилась в 1872 году в семье Гессенского герцога Людвига. Ее мать — вторая дочь Ко­ролевы Виктории, урожденная английская Принцесса Алиса.

1 декабря 1891 года Наследник занес в дневник: «Вечером у Мама втроем с Апрак рассуждали о семейной жизни тепе­решней молодежи из общества: невольно этот разговор затронул Самую живую струну моей души, затронул ту мечту и надежду, которыми Я живу изо дня в день… Моя мечта — когда-либо жениться на Аликс Г.

Я давно Ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 года, когда Она провела шесть недель в Петербурге! Я дол­го противился Моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуще­ствления моей заветной мечты. Но когда Eddy (сын Принца Эдинбургского, де­лавший предложение Алисе, но получив­ший отказ. ) оставил или был отка­зан, единственное препятствие или про­пасть между Нею и Мною — это вопрос религии! Кроме этой преграды, нет дру­гой; Я почти уверен, что Наши чувства взаимны! Все в воле Божией. Уповая на Его милость, Я спокойно и покорно смотрю в будущее».

… На исходе дня 4 апреля 1894 года по­езд из России подошел к Кобургу. На станции ждала пышная встреча: помимо герцога и герцогини Эдинбургских, мно­го и других лиц, в том числе и Принцес­са Алиса с братом Эрнстом.

Мысли Цесаревича были заняты лишь одним: предстоящим объяснением. Как и когда оно произойдет — того не знал.

Вечером состоялся фамильный обед, а затем поехали в театр. Шла веселая оперетта «Продавец птиц». Золотоволосая Гессенская Принцесса на спектакле не появилась.

   Следующий день прошел в суете и без радости. Главным событием для Цесаре­вича стал разговор с Алисой. Около деся­ти утра Он встретился с Ней в комнатах тети Эллы и дяди Сергея, которые немед­ля оставили молодых людей вдвоем. Сра­зу же начался разговор, который мыслен­но Николай Александрович вел уже не один раз, но который в действительнос­ти совсем не походил на тот, что рисова­ло воображение.

Он сказал Ей о своей любви, о том, что только Ее может любить, что лишь о Ней думает. Просил стать женой. Старался доказать, что перемена религии не есть грех, что так может случаться. Вот тетя Элла, Ее сестра приняла же православие по зову сердца, и ничего, все поняли. Сказал, что родители очень просят дать согласие и сделают все, чтобы Она чув­ствовала себя в России как дома.

Звучавшие фразы казались ему плос­кими и скучными, мучило сознание не­досказанности, собственного неумения выразить и донести словами до Алике то, что накопилось в душе. Он надеялся, что Она — умная, чуткая, образованная — сама поймет остальное.

   Два часа продолжался разговор, боль­ше походивший на монолог русского Престолонаследника. Аликс мало гово­рила. Плакала, почти не переставая, и сквозь слезы лишь произносила «не могу» и «прости». Николай Александро­вич сам был готов разрыдаться, комок подступал к горлу, голос дрожал, но сдер­жался. Уже в конце все-таки услыхал и нечто обнадеживающее: Принцесса при­зналась, что любит Его. Готов был с Ней не расставаться, го­ворить и говорить о переполнявших чув­ствах и снова услышать Ее признание. Однако надо было уходить. Ждали иные, совсем неинтересные для него дела…

   Все решилось 8 апреля. Вскоре после первого завтрака Цесаревичу сообщили, что Аликс ждет его в апартаментах дяди Владимира и тети Марии (Михень). По­шел, сердце сжималось, но было прият­ное предчувствие. Оно Его не обмануло. Их оставили вдвоем, и Алике почти сра­зу же согласилась.

   Не прошло и двадцати минут, как вышли в соседнюю комнату, где их жда­ли. Первыми поздравили дядя Сергей, тетя Элла, дядя Павел и Кайзер Виль­гельм. Последний воспринял свершив­шееся как свою победу. Он много гово­рил, жестикулировал, все время бросал какие-то реплики.

   Но Николая Александровича поведе­ние Вильгельма II не раздражало; Он по­чти на него и внимания не обращал. Це­ликом погрузился в блаженное состояние. Сразу же пошли к Королеве Виктории, которая обоих обняла и поцеловала, по­желала счастья. Затем и другие поздравляли, а после завтрака в церкви отслужи­ли благодарственный молебен. Но боль­ше всех ликовал Цесаревич, написавший вечером в дневнике, что 8 апреля — «чуд­ный, незабываемый день в Моей жизни».

   В тот же день Цесаревич послал пись­мо родителям. «Милая Мама, Я тебе ска­зать не могу, как Я счастлив и также как Я грустен, что не с вами и не могу обнять Тебя и дорого го милого Папа в эту мину­ту. Для меня весь свет перевернулся, все, природа, люди, все кажется милым, добрым, отрадным. Я не мог совсем писать, руки тряслись… хотелось страшно поси­деть в утолку одному с Моей милой Не­вестой. Она совсем стала другой: веселою и смешной, и разговорчивой, и нежной. Я не знаю, как благодарить Бога за такое благодеяние». В тот момент жениху было почти 26 лет, а невесте — 22 года.

   В Россию весть о помолвке Цесареви­ча пришла в тот же день, вечером. Собы­тие сразу стало первоочередным. Как все­гда, все обсуждали с видом знатоков…

   Царь и Царица послали поздравитель­ную телеграмму, с нетерпением ждали подробностей. Через несколько дней в Петербург вернулись Великий князь Вла­димир Александрович и Великая княги­ня Мария Павловна, привезли письма от Ники и свои свидетельства очевидцев. Александр III и Мария Федоровна не­сколько часов слушали их подробный рассказ. После этого Император отпра­вил с фельдъегерем личное послание, да­тированное 14 апреля, которое Сын по­лучил утром, 16 апреля.

 

   После похорон отца…

Молодой Монарх целыми днями был занят; свободного времени почти не было. Страшное горе (потеря любимого отца), растерянность, страх владели душой. Какое счастье для Него, что рядом находилась Аликс, те­перь Его невеста. Она скрашивала скор­бные дни, и Он с Ней проводил каждую свободную минуту. Вечерами Она помо­гала разбирать телеграммы, составлять ответы.

   Царю допоздна каждый вечер прихо­дилось знакомиться с государственными бума гами, которые привозили специаль­ные курьеры из Петербурга целыми ки­пами. Александре Федоровне было труд­но, но Она никак не выказывала это, по­нимая, что дорогому Ники еще тяжелей. Все близкие Императора, Свита, много­численные должностные лица были це­ликом заняты навалившимися скорбными событиями и на будущую Царицу мало обращали внимания.

…    Порой Она ощущала себя лишней и одинокой, как много раз случалось в ее жизни и раньше. Однако теперь на душе было тихо и спокойно. Одиночество скрашивала сестра Элла и конечно же любимый Ники, который был так занят чередой обрушившихся на него событий и дел, что не мог целиком посвятить себя Невесте, приезда которой давно и с не­терпением ждал.

   Она ничего не просила, ни на чем не настаивала, ничем не возмущалась. Бес­конечно долго, не шевелясь, могла сидеть в углу комнаты и созерцать обожаемого Жениха за работой. Когда тот оборачи­вался, дарила Ему улыбку, и Он улыбал­ся в ответ. Радость молчаливого общения друг с другом Они пронесли через всю жизнь. Они могли часами находиться ря­дом, не говоря ни единого слова, и быть бесконечно счастливыми…

   У Императора было какое-то стран­ное чувство. Душа была погружена в ат­мосферу печали, а теперь надо было ра­доваться тому событию, которого Он так долго ждал, но которое случилось в столь драматических условиях. Накануне вен­чания записал в дневнике: «Мне все ка­жется, что дело идет о чужой свадьбе — странно при таких обстоятельствах ду­мать о своей собственной женитьбе!»

  Но Он жил теперь мыслью о том, что в гуще печали и безрадостности есть и солнце Аликс. Еще накануне, 12 нояб­ря, послал Ей небольшую записку: «Мое драгоценное Солнышко, Я проснулся с Твоим милым именем на устах и так глу­боко и горячо молился за Твое благопо­лучие, здоровье и счастье. Моя малень­кая, Моя единственная, невозможно вы­разить словами, как Я Тебя люблю, — Я полон Моей любовью, и лишь она оза­ряет эти мрачные дни. Благослови Тебя Бог, Моя Алике. Ники».

   С ранних лет Алиса-Александра иска­ла искренности и простоты, безусловно, верила в истинную, высшую справедли­вость, стремилась пройти земной путь смиренно и добродетельно. Будучи ум­ной и образованной, она по-настоящему ценила лишь доброту и честность, кото­рых так мало было в окружающем мире.

Она была истинной христианкой, не «по привычке», не «по обряду», а по призва­нию своей души. Не имея ни капли «чи­сто русской крови», Она суме ла стать по-настоящему русской, потому что полно­стью и окончательно стала православной.

За любовь к Богу и России Она отдала са­мое дорогое, чем владеет человек на зем­ле — жизнь Свою и Своих Близких.

   Александра Федоровна фактом жизни и смерти явила чудесный пример явления той самой «русскости», о которой так много написано и сказано поверхностно­го и откровенно глупого и истоки кото­рой различные «знатоки-мыслители» ис­кали где угодно, но только не там, где они подлинно находились — в храме.

   Во время же жизни Александры Федоровны каких только пошлостей и гнусностей о Ней ни сочиняли! Ее дела, помыслы и поступки не вызывали ни понимания, ни снисхож­дения. Царице уверенно приписывали то, о чем Она никогда и не помышляла, обви­няли в том, что было чуждо Ее натуре. Она жила непонятой и непринятой. В грудах «мемуаров» и «записок» современников трудно отыскать благожелательный от­зыв о Ней. В сознании людей так прочно утвердился придуманный отрицательный образ, что даже мученическая смерть Александры Федоровны его почти и не поколебала. Многие современники и по­давляющая часть разномастных «иссле­дователей» старались отвести ей в анна­лах истории роль нелицеприятного ге­роя, «погубителя» Династии и Империи.

   Это удивительный исторический пара­докс. Человек, который безусловно верил в Бога, все мысли и чувства которого были исключительно возвышенны и благород­ны, Человек, готовый помогать (и помо­гавший) ближнему по зову души, не имев­ший никаких корыстных и эгоистических интересов и устремлений.

   Человек, пре­красно, по-европейски образованный, нередко изображается каким-то узким фанатиком чуть ли не с расстроенной пси­хикой!

   Нередко те, кто общался с Ней, удивлялись и поража­лись тому, насколько суждения о Ней не соответствовали тому, что открывалось при непосредственном общении. Один, но очень характерный пример. Старшая сес­тра Царскосельского госпиталя В.И. Чебо­тарева, много месяцев наблюдавшая за Царицей и Великими княжнами во вре­мя Их работы в госпитале, сделала очень показательную запись в дневнике в фев­рале 1917 года.

«Молва все неудачи, все перемены в назначениях приписывает Государыне. Волосы дыбом встают: в чем только Ее ни обвиняют, каждый слой общества со своей точки зрения, но общий, дружный порыв — нелюбовь и недоверие… а сто­ит посмотреть в Ее чистые, умные глаза и поймешь, что на низкий поступок Она неспособна — такая прямая, ясная».

Беда же состояла в том, что в глаза чес­тности и преданности не смотрели, не хо­тели смотреть. Публика, то самое пресло­вутое «русское общество», видела только то и верило только тому, что дискредитирова­ло образы Царя и Царицы.

Этот обще­ственный антицарский психоз делал рево­люционную катастрофу неизбежной…

   Александра Федоровна играла Свою историческую партию в стране, где у Нее не могло быть иной судьбы, кроме траги­ческой. Она не знала, что будет так, но если бы и знала, вряд ли пошла бы иным путем. Это была искренняя и добропорядочная натура, и в таком качестве проявлявшая Себя безукоризненно.

   Перед глазами же публики Она пред­ставала в первую очередь как Импе- ратри­ца, обязанная «играть по правилам», не Ею не для Нее изобретенными. Должна была приспосабливаться к нежеланному, участвовать в бесконечных пустых цере­мониях, любезничать с неприятными людьми, с улыбкой на устах лицемерить в глаза. Подобное насилие над принци­пами веры и верности Алиса-Александ­ра всегда выносила с трудом.   

 Такого не прощали и не забывалили …

 

Чиновно-аристократическая среда.

   Там, где пребывали Венценосцы, их окружала чиновно-аристократическая среда, где почти уже и не су­ществовало подлинных, первородных человеческих, подлинно христианских чувств. Это была бесконечная ярмарка человеческого тщеславия, торжество са­момнения и амбиций, где простым и подлинным мыслям не было места.

   Хотя Александру Федоровну множе­ство раз предавали те, кому Она доверя­лась, но Она продолжала верить людям. Она не стала мизантропкой, и Она не мог­ла ей стать, потому что являлась предан­ной Церкви Христовой. Вокруг же все настолько погрязли в лицемерии, настолько изолгались, что искренность принимали за «глупость», а Христапреданность называли «средневе­ковыми предрассудками».

   В апреле 1894 года началась переписка Николая Александровича и Александры Федоровны, тогда еще лишь Прин­цессы Алисы. Она длилась 23 года и до­несла до потомков мысли, чувства, боль и радость жизни двух любящих сердец, Их земные заботы, надежды и печали, Их живые голоса. Они всегда друг перед дру­гом были абсолютно откровенны, никог­да не лукавили, думали и воспринимали мир в одних цветах, хотя у Александры Федоровны порой и преобладали более резкие тона.

В одном из первых писем Принцесса заметила: «Я такая же, как Ты, Я тоже стесняюсь выражать Мои чувства, и Мне хотелось так много Тебе сказать и о стольком спросить, но Я не посмела. Нам придется побороть эту слабость, как Ты думаешь?»  

  С годами Они стали понимать друг друга с полуслова, без всяких недомол­вок. При этом каждый оставался самим собой, и Их человеческие индивидуаль­ности в полной мере отразили сохранив­шиеся послания. Став Мужем и Женой, Они редко расставались: лишь Первая мировая война принесла длительные раз­луки.

   В те ливадийские дни и в последую­щие, когда перевозили тело усопшего в Петербург, Принцесса Алиса, ставшая уже Александрой Федоровной, оказалась в центре драматических событий. Ниче­го подобного в ее жизни еще не случа­лось. Нет, сама она ничего не решала, и к ней мало кто обращался, но вот Ники стал главным объектом тяжелых испытаний.

Чуткая и эмоциональная, сразу же заметила, что вокруг столько лжи и не­распоряди тельности. За каждой мелочью бежали к Царю, а затем, получив его ука­зание, не спешили исполнять.

Как же так можно: неужели люди не понимают, что таким путем во всяком деле можно лишь навредить?! А тем более в таком, как управление государством)! Она уже знала много из Русской историй и не сомневалась, что в России надо править жесткой и властной рукой. Ее же возлюбленный такой деликатный, доб­росердечный, и Она ощущала, что Его с первого дня опутывают интригами.

Последнюю Царицу «не любили». С первого дня «каждое лыко» ставили «в строку». Амбициозный министр финансов Сергей Витте, увидев Ее в первый раз, нашел, что Она красива, но успел разглядеть «нечто сердитое в складке губ». Генеральша Александра Богданович, наслушавшись разговоров сановников, записала в дневнике: «Новую царицу не хвалят, находят, что у Нее злое выражение лица и смотрит Она исподлобья».

   Александра Федоровна, с детства испытав и многократно пережив одиночество и нелюбовь окружающих, встретив подобное отношение в России, о чем быстро узнала, отнеслась к нему с чувством безразличия.

Став православной, Александра Фе­доровна получила возможность молить­ ся вместе с любимым. Это была радость несказанная, так как Он был истин ным и глубоким христианином. Император записал в дневник 13 февра ля 1895 года: «В этом году никакой разницы для Нас нет между Масленицей и Постом, все так же тихо, только теперь, разумеется, дважды ходим в церковь. Настроение такое, что молиться очень хочется, само просится — в церкви, в молитве един­ственное, самое великое утешение на земле!»

Через несколько месяцев после заму­жества Царица написала: «Я чувствую, что все, кто окружает Моего Мужа, неис­кренни, и никто не исполняет своего дол­га ради долга и ради России. Все служат Ему из-за карьеры и личной выгоды, и Я мучаюсь и плачу целыми днями, так I как чувствую, что Мой Муж очень молод и неопытен, чем все пользуются».

Проницаемость Александры Федоровны просто поразительна! Дело обстояло именно так..!

   В конечном итоге в этой «неискренности» и был корень трагедии русской Монархии. Когда трон оказывался в опаснос­ти — так было и в 1905-м, а потом и в 1917 году, — то все обласканные властью и почестями сановные господа, предста­вители многочисленной дворянско-ро­довой «элиты», попрятались кто куда…

Исключения составляли единицы, глубоко-преданные монархии герои, которые, «не щадя живота своего…» но они быстро погибали, их настигала предательская пуля, как правило из-за угла…

 

Благотвори­тельный базар

   Прибыв в Россию, Алиса-Александра не оставила своих давних занятий. Почти каждый день рукодельничала: шила, вы­шивала, штопала. Еще занималась благо­творительностью. В детстве, в Дармштадте, этим рьяно занималась Ее мать, что передалось дочерям. Повзрослев, Гессенекая Прин цесса уже сама принимала уча­стие в благотворительных начинаниях и в Германии, и в Англии. Переехав в Рос­сию, с тем не расставалась. Под Ее покро­вительством с самого начала оказались родильные приюты и «дома трудолю­бия», где призревались, получая профес­сию, сироты и падшие женщины.

   Уже в первый год своей русской жиз­ни Александра Федоровна загорелась мыслью устроить большой благотвори­тельный базар, чтобы собрать средства на нужды этих богоугодных заведений. Заве­дующий ее канцеля рией, граф Н.А. Ламздорф (1860—1906), которого Она хорошо знала еще по Германии, где тот несколь­ко лет возглавлял российскую миссию в Вюртем берге, посоветовал провести ме­роприятие в самом центре столицы, в Эр­митаже.

   Александре Федоровне идея понрави­лась. Она сказала о том Ники, и тот сразу же одобрил. Начались приготовления. Но у многих в столице новость вызвала явное недовольство. Возмущались торговцы: их обошли, пригласили организовать торгов­лю какого-то пастора-англичанина, на­чавшего выписы вать массу товаров из за­границы. Возмущались великосветские дамы-патронессы различных благотвори­тельных организаций: их не нашли нуж­ным привлечь.

   Конечно, никто открыто не высказы­вался, но за кулисами много шушука лись и осуждали , осуждали. К началу декабря 1895 г. когда открылся сам базар, столичная публика уже была соот­ветственно настроена народу в залах со бралось множество; все горели желанием не столько принять участие в судьбе «бедных сироток» (хотя и покупок много делалось, но большей частью по мелочи) сколько поглазеть на Царский выход. Это было одно из редких за тот год появлений; Венценосцев перед своими подданными. Впечатления столичного «бомонда» отра­зил в своем дневнике граф В.Н. Ламздорф (1844-1907).

   «Появившись вчера на базаре, Их Ве­личества, видимо, произвели не очень благоприятное впечатление. Они, как рассказывают, имели боязливый вид: особенно застенчиво держала себя моло­дая Государыня; правда, Она вошла в зал величественно, но потом ограничилась поклонами, которые были слишком под­черкнутыми и слишком частыми; не про­изнесла при этом почти ни единого сло­ва. Присутствующие заметили нервные взгляды, которые Ее Величество бросала на потолок. Имелась целая тысяча других признаков того, что Она чувствовала себя далеко не свободно…»

   Александре Федоровне надо было приложить немало усилий, чтобы пере­бороть предубеждения против собствен­ной персоны. Но в силу ранимого самолюбия, по причине своей застенчивости сделать было это очень непрос- то. Она специально никогда не пыталась добить­ся расположения столичного общества, хотя чувствовала, что Ей там мало симпа­тизируют. Царица знала:  

   Петербург — это еще не Россия. Все эти именитые и родовитые слишком тщеславны, амби­циозны, а часто и пусты, чтобы считать­ся с их мнением.  Они давно забыли Бога и заняты лишь сплетнями и праздным времяпрепро вождением; это какой-то закрытый клуб. Высшее столичное об­щество презрительно называла «бриджистами».

   Пока же Царица лишь жена и мать, целиком погруженная в семейные заботы. Она всегда много читала, отдавая пред­почтение книгам духовно-назидательно­го характера. Почти всегда делала выпис­ки того, что Ей представлялось главным, самым важным. Сохранилась целая тет­радь Ее выписок из книги Дж.Р. Милле­ра «Домостроительство, или Идеальная семейная жизнь». Здесь нашла подтвер­ждение своим мыслям и представле ниям.

«Смысл брака в том, чтобы приносить радость. Подразумевается, что супружес­кая жизнь — жизнь самая счастливая, полная, чистая, богатая. Это установле­ние Господа о совершенстве».

«Долгом в семье является бескорыст­ная любовь. Каждый должен забыть свое «я», посвятив себя другому».«Пусть оба сердца разделяют и ра­дость, и страдание. Пусть они делят по­полам груз забот. Пусть все у них в жиз­ни будет общим».

«Если знание — сила мужчины, то мягкость — это сила женщины. Небо все­гда благословляет дом той, которая живет для добра».

«Дети — это апостолы Бога, которых день за днем Он посылает нам, чтобы го­ворить о любви, мире, надежде».

   Семья была Ее заботой, Ее миром, Ее «царством». Там Она правила нераздель­но, для счастья Ники и России. Когда пошли дети, целиком погрузи лась в ма­теринские заботы. Именно в детской чув­ствовала себя надежно, уверенно, спо­койно. Здесь Она полностью раскрывалась, здесь все было интересно. Глядя на детей, Императрица часто улыбалась, в других же случаях улыбка озаряла Ее лицо крайне редко.

   Она стала матерью четырех Дочерей. После Ольги 29 мая 1897 года родилась Татьяна, 14 июня 1899 года — Мария, а 5 июня 1901 годаа—Анастасия. ОТМА — таково было Их условное общее обозна­чение, составленное по первым буквам личных имен, которым пользовались в Царской Семье.

 

ОТМА

О Великих княжнах известно чрезвы­чайно мало, так как близко они общались с очень ограниченным кругом лиц, из ко­торых мало кто пережил кровавый вихрь революции. Особо в этом отношении ин­тересны наблюдения швейцарца Пьера (Петра Андреевича) Жильяра (1879— 1962), более десяти лет близко наблюдав­шего жизнь Царской Семьи: сначала в качестве учителя старших Дочерей Царя, а затем — гувернера Наследника.

   «Старшая Ольга Николаевна отлича­лась быстротой сообразительности и, бу­дучи весьма рассудительной, в то же вре­мя проявляла своеволие, большую неза­висимость в обращении и высказывала быстрые и забавные возражения… Она усваивала все чрезвычайно быстро и уме­ла высказывать своеобразное мнение от­носительно того, что она изучала… Она очень любила читать в часы, свободные от занятий».

   «Татьяна Николаевна, по натуре более осторожная, очень спокойная, с большой силой воли, но менее открытая и свое­вольная, чем старшая Сестра. Она не от­личалась большими способностями, но Она вознаграждала этот недостаток Сво­ей последовательностью и уравновешен­ностью характера. Она была очень краси­ва, но не так очаровательна, как Ольга Николаевна.,. Благодаря своей красоте и качествам, которыми Она обладала, Та­тьяна Николаевна в обществе затмевала Свою старшую Сестру, которая, менее внимательная к Своей особе, была не так заметна. Однако эти две Сестры нежно любили друг друга».«Мария Николаевна была красивая де­вочка, велика для своего возраста, отлича­лась цветущим здоровьем и обладала чуд­ными серыми глазами. Будучи простою в обращении, отличаясь сердечною добро­тою, Она была одно самодовольствие…»

«Анастасия Николаевна, наоборот, была очень резвая и лукавая. Она живо усваивала смешное, благодаря чему труд­но бьшо противостоять Ее остротам. Она была слегка бедовым ребенком, недоста­ток, который исправляется с возрастом. Обладая ленью, очень присущей детям. Она имела прекрасное французское произношение и играла небольшие сцены из I комедий с истинным талантом».

«Словом, то, что было самого лучшего у этих четырех Сестер и довольно трудно поддавалось описанию, — это Их простота, естественность, искренность и безот­четная доброта. Их Мать, которую Они обожали, была как бы непогрешимой в Их глазах…»

Девочки рождались крепкими и здо­ровыми, делу Их образования и воспитания Александра Федоровна посвящала много времени. Сама составляла про­граммы занятий, подбирала учителей, много занималась лично, обучая мане­рам, языкам, рукоделию, беседуя на ду­ховные темы.

С годами Ей приходилось все больше и больше задумываться над будущим До­черей, которым, в силу исключительно­го положения, было чрезвычайно трудно устроить семейное счастье. В ноябре 1915 года Царица писала Мужу: «Жизнь — загадка, будущее скрыто завесой, и koгда Я гляжу на Нашу взрос лую Ольгу Мое сердце наполняется тревогой и вол­нением: что Ее ожидает? Какая будет Ее судьба?»…

Почти все первые десять лет супружества радость и счастье Александры Федо­ровны были неполными. Ее все больше; мучило чувство вины перед «дорогим Ники» и перед страной за то, что Она не может подарить им Наследника.

Терпение и настойчивость были вознаграждены. Летом 1904 года в Петерго­фе, в самый разгар бесславной Русско-японской войны и почти через десять лет после замужества, Царица родила Сына. Это событие запечатлел счастливый Отец в дневниковой записи 30 июля того года. «Незабвенный великий день для Нас, в который так явно посетила Нас милость Божья. В 1 1/4 дня у Аликс родился Сын, которого при молитве нарекли Алексеем. Александра Федоровна просто бла­женствовала, а Николай Александрович каждый день ощущал непреходящую радость которой давно уж не помнил. Одна­ко не прошло и шести недель как стало выясняться ужасное. 8 сентября 1904 года Император записал: «Аликс и Я были очень обеспокоены кровотечением у ма­ленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины!» Пригласили лейб-медиков, наложили повязку.

Царица первое время была сокруше­на: неужели у маленького эта страшная гемофилия, против которой медицина бессильна? Но остается Господь: Он по­дарил Им Сына и дальше не оставит ми­лостью. Но эту благодать надо заслужить, а для этого — жить по-христиански. Она стремилась реализовать это искреннее намерение в меру своих возможностей, черпая знания в евангельских текстах и житиях православных святых. Царь раз­делял настроения Жены. Надо было вес­ти образ жизни, угодный Богу, и избегать мирской суеты.

   Царская Чета свела к минимуму демонстрации роскоши и величия Императорского Двора.

Были прекращены пыш­ные, грандиозные и дорогие Царские увеселения. Последний раз в истории Империи грандиозный костюмирован­ный бал в Царском дворце состоялся в начале 1903 года.

Когда же Цесаревич не болел, то серд­це матери переполняло блаженство. Она вообще придерживалась английского метода воспитания, уверенная, что маленьких , нельзя баловать, что надо сочетать любовь и строгость. В отношении же Сына это ‘плохо получалось. Чувства брали верх над педагогическими принципами.

Англичанин Сидней Гиббс (1876— 1963), с 1908 года учитель английского языка Царских Дочерей, а потом и Цеса­ревича, вспоминал об Алексее Николае­виче: «Он был веселого нрава, резвый Мальчик. Он очень любил животных и ; имел доброе сердце. На Него можно было | влиять, действуя, главным образом, на Его сердце. Требования мало на Него действовали. Он подчинялся только Императору. Он был умный Мальчик, но не особенно любил книги. Мать любила Его безумно. Она старалась быть с Ним строгой, но не могла, и Он большую часть своих желаний проводил через Мать. Неприятные вещи Он переносил молча, без ропота».

Рождение Цесаревича наполнило жизнь Царской Семьи радостью, но и волнениями. Особенно сильно за судьбу Алексея Николаевича переживала Александра Федоровна. Она так давно и так страстно ждала мальчика, так моли­ла Господа ниспослать Им благословение и подарить Сына — Наследника Престо­ла! Она всегда была религиозна, но пос­ле обнаружения у Алексея страшного не­дуга Ее вера в милость Всевышнего ста­новилась единственной надежной.

Очень много всегда говорили и писа­ли о том, что Царь, но особенно Царица являлись «мистически настроенными» людьми. Из этого часто делали неблагоприятные для Них выводы. Само понятие «мистика» происходит от греческого сло­ва «mystika» и в буквальном смысле озна­чает «таинство». Христианство без сак­рального, трансценден тного существо­вать не может.

Вера в таинство, принятие его являют­ся неразрывной частью мировосприятия каждого христианина. Если для атеиста и прагматика существование сверхрацио­нального представляется «абсурдным», то для верующего «нереальное» не толь­ко возможно, но и желанно, а чудо вос­принимается как проявление Высшей Воли, Божественного Про мысла.

Царь и Царица как безусловно верую­щие люди воспринимали происходящее и реагировали на него часто совсем не так, как то делали многие их оппоненты и враги, давно расставшиеся с ценностя­ми православия. У такой публики жизненные символы и ориентиры все нахо­дились «в реальном мире». Они упива­лись «прогрессивными моделями», соци­альными химерами, порожденными или в западноевропейских странах, или сочи­ненными в России; пели осанну «здраво­му смыслу».

   Царь же склонялся перед волей Гос­пода; Ему доносил боль своего сердца. Когда случалось несчастье, вслух не се­товал, а шел в храм, к алтарю, к Боже­ственному Образу и там, на коленях, раскрывал все, что накопилось в душе, все, что волновало и мучило. Так же по­ступала и Александра Федоровна. Для христианина подобное — закономерно и естественно.

Те же, кто воспринимал происходив­шее со стороны, для кого церковь, крест, икона — лишь предметы в лучшем случае эстетического любования, а литургия — только красочное действие, поведение Царя казалось непонятным, вызывав­шим осуждение.

   Действительно: случилось неприят­ное происшествие или даже убийство кого-то из сановников, и что же Царь? Совсем, как могло показаться, и не пере­живал. Когда узнавал о том, то задумы­вался лишь ненадолго, а потом, вроде бы как ни в чем не бывало, продол жал раз­говор о разных разностях. В соответствии с расхожим представлением, это якобы свидетельствовало о «безразличии» Мо­нарха. Данное, очень распространенное умозаклю чение лишь подчеркивает, что его распространителям неведомы никакие иные формы   проявления чувств правителя, кроме публично-театральных.

Вот, скажем, один из самых известных случаев : 1 сентября 1911 года в присутствии Царя и Его дочерей в Киевском те­атре совершено злодейское покушение \ на премьера Петра Столыпина. Сколько потом судачили и злословили по поводу поведения Царя: «не так себя вел», про­явил «безучастность», «не засвидетель­ствовал» расположение! А ведь все было совсем иначе.

   Когда узнал о смерти верного премье­ра, то перво-наперво поехал в клинику, где скончался Столыпин, где и состоялась панихида. Там Царь молился за упокоение души того, кто несколько лет возглавлял правительственную власть в России. А ч-то Он должен был сделать: собрать ассам­блею, выступить с поминальной речью?, Но такого не могло случиться, потому что I Николай II с детских лет твердо усвоил,! что сетовать на смерть бессмысленно: срок жизни и последний день определяет Господь и как распорядился, так тому и быть.