ВСТРЕЧА ЧЕТВЕРТАЯ (Часть2) Тревожный 1905…

Январь 1905 г. был трудным и неспокойным. Социальные противоречия в стране, нарастали. Се­рьезный удар по самодержавию нанесла Русско-японская война 1904— 1905 гг. Требования политических перемен и рефор- мирования системы звучали со страниц газет, трибун и на манифестациях.

   Настрой российской интеллигенции и части дворянства в это время был направлен в сторону конфронтации с законной властью. Считалось дурным тоном поддерживать правительство. В общественное сознание через либеральную и социалистическую печать внедряется представление, что добиться лучшей жизни можно только «в порядке насильственном, революционном». Компромисс отвергался. Сотрудничество с властью расценивалось как предательство. Коренные основы государственности, отечественные традиции и обычаи подвергались глумлению, объявлялись отжившими, отсталыми. Российский патриотизм подвергается шельмованию и осмеянию. Власти противопоставлялась некая «прогрессивная общественность».  

В то время когда тысячи русских солдат погибали на японском фронте, эта «прогрессивная» общественность готовила в стране смуту. Происходило чудовищное – значительная часть русского образованного общества и правящего класса хотела поражения России в войне с Японией. Волна слепой ненависти к Отечеству затопила головы российских интеллигентов, лишенных национального сознания. Дворянство и интеллигенция с каким-то патологическим сладострастием ожидали падения Порт-Артура и других русских крепостей.

По Петербургу ползли слухи о готовящихся покушениях на царя, царицу-мать и царицу. Слухами наполнялись петербургские салоны, где постоянно обсуждали положение дел в царской семье, отношения царя в матери и отношения двух цариц.

   Из дневника А.В. Богданович 6 января 1905 г.: «Сегодня во втором часу был телефон от Зилотти с сенсационной новостью, что во время Иордани, в ту минуту, когда митрополит погружал крест в воду, раздался обычный пушечный салют, и оказалось, что одна из пушек, которые стреляли, была заряжена картечью. Одна пуля ранила городового, затем были разбиты два стекла в окнах Зимнего дворца. Царь в это время находился в павильоне, где совершалось богослужение, царицы сидели у окна во дворце. Царь немного растерялся, а царицы не поняли, в чем дело.

Говорят, что в эти дни в Петербурге шел слух, что 6-го будет покушение на царя, а если оно не удастся, то будет 12 января. Говорят, что из Швейцарии уехали сюда анархисты с целью убить царя. Оказывается, что выстрел был из пушки конной артил­лерии…

Вчера нам говорили, что по городу идет слух, что три бомбы готовы — для царицы-матери, вел. кн. Сергея и вел. кн. Алексея. Другая версия, что царица-мать и вел. кн. Владимир против царя, хотят его устранить».   

Новый министр внутренних дел князь Святополк-Мирский призывает к доверию общественным силам, под которыми подразумевались либеральные круги западнического духа. Он разрешает проведение съездов земских деятелей, ослабляет цензуру и даже частично амнистирует государственных преступников. Главным в его ноябрьском проекте реформ становится предло жение о включении в Государственный Совет выборных представителей от земств и городских дум. Верхом его реформаторства являлась подготовка указа от 12 декабря 1904 года «О мерах к усовершенствованию государствен ного порядка».

   Провозглашая «эпоху доверия», Мирский полностью теряет контроль над положением в стране и деятельностью антирусских разрушительных сил. В то время когда требуется твердой рукой обуздать обнаглевшую бесовщину, власть унизительно заигрывает с ней.

   Более того, антирусские силы уже в конце 1904 – начале 1905 года формируют тайное правительство, членами которого преимущественно были «вольные каменщики». Позднее, при аресте М. Горького, нашли набросок обращения к обществу и, на случай переворота, список Временного правительства. В состав его входили почти все лица, которые накануне 9 января приезжали к министру внутренних дел Святополк-Мирскому от имени «общественности». После беспорядков 9 января все они были арестованы. 

 

   Убийство великого князя Сергея Александровича   

4 февраля 1905 г. жертвой террористического покушения стал великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, муж великой княгини Елизаветы Федоровны. Убийцей был эсер СП. Калягин.   В 2 часа 50 минут пополудни, когда Ceprei Александрович выехал из Малого Николаевского дворца в Кремле в карете без охраны, неожиданно прогремел взрыв. Он был тако! силы, что в здании Судебных Установлений и в здании Арсенал вылетели окна. Князь был буквально разорван в куски. Елизавет! Федоровна, приехавшая на место покушения, собирала останю тела мужа по частям.

  Великого князя Сергея Александровича высоко ценила русская элита, художники, музыканты, историки, писатели, ученые церковные деятели. Сергей Александрович, как и его брат Павел. Александрович, был хорошо знаком с Ф.М. Достоевским.

Моральные качества царских сыновей высоко оценивали современники. Архимандрит Антонин после знакомства с великим: князьями писал В.Н. Хитрово: «Независимо от своего царского ролл и положения, это наилучшие люди, каких я только видел на свете. Да пребудет с ними и в них вовек неотступно благодать Божья! Меня они очаровали своей чистотой, искренностью, приветливостью в глубоким благочестием в духе Православной церкви…»

Великий князь Сергей Александрович был убежденным сторон­ником незыблемости тысячелетнего государственного строя России что не мешало ему оставаться человеком широких и современны! взглядов. Он был противником Русско-японской войны 1904—1905 гг. В области социальной политики защищал истинные интересы нуж­дающихся и покровительствовал рабочим организациям.

Вместе с тем Сергей Александрович был непримирим к бун­товщикам и революционерам, ко всем тем, кто хотел разрушит! Россию, и был активным сторонником применения жестких мер борьбе с террористами.

 

 

Осень 1905 го.

Осенью 1905 ситуация в России   стала накаляляться. Шумела консерва тивная и либеральная печать, активно выступали сторонники сохранения самодержавного строя.

Начальник Канцелярии министра Импе­раторского Двора генерал-лейтенант А.А. Мосолов писал в те дни: «Все признавали необходимость реформ, но почти никто не отдавал себе отчета в том, в чем они должны выразиться. Одни высказыва­лись за введение либеральной конституции, другие — за создание совещательного органа, третьи — за диктатуру по назначению, а четвертые считали, что порядок и умиротворение должны быть водворены Государем диктаторскими приемами».

6 августа 1905 г. царь издал манифест о создании законосовещательного органа на выборной основе. Этот проект получил название «Булыгинская дума» по имени министра внутренних дел Булыгина. Дума должна была собраться не позднее середины января 1906 г.

   События в стране нарастали как снежный ком. В сентябре— октябре 1905 г. всеобщая политическая стачка охватила почти всю Россию. Требования носили политический характер. Быстро росло число преступлений, грабежей и насилия.

   Российские архивы сохранили письма, которыми в эти тре­вожные дни 1905 г. обменивались Николай II и Мария Федоровна. В письмах царя и его матери — их мысли и чувства, глубокие ду­шевные переживания, раздумья над судьбами России, ее народа, династии. Николай II доверял матери то, что не мог доверить ни­кому из своего окружения.

16 октября 1905 г. Императрица-мать, обеспокоенная тем, что происходило в России, писала сыну из Дании: «Какие ужасные вещи случились у нас! Просто не верится. Мне так тяжело не быть с вами. Я страшно мучаюсь и беспокоюсь сидеть здесь, читать га­зеты и ничего не знать, что делается. Мой бедный Ники, дай Бог тебе силы и мудрость в это страшно трудное время, чтобы найти необходимые меры, чтобы побороть это зло. Сердце все время ноет, думая о тебе и о бедной России, которая находится в руках злого духа. Теперь, наверно, единственный человек, который может тебе помочь и принести пользу, это Витте, так как теперь он, наверное, благожелательно настроен — это гениальный человек с ясной го­ловой».

13 октября Николай II назначил Витте председателем Совета министров. Последний убеждал царя в необходимости примене­ния тактических средств в борьбе с оппозицией — дать политиче­ский манифест о намерениях, а затем урегулировать все вопросы.

   17 октября 1905 г. Николай подписал манифест «Об усовершен­ствовании государственного порядка», в котором содержались обещания дать народу гражданские свободы.

В письме к матери, датированном 19 октября 1905 г., царь под­робно описывает события и дает им соответствующую оценку: «Моя милая, дорогая Мама, мне кажется, что я тебе написал последний раз год тому назад, столько мы пережили тяжелых и небывалых впечатлений. Ты, конечно, помнишь январские дни, которые мы провели вместе в Царском. Они были неприятны, не правда ли? Но они ничто в сравнении с теперешними днями!.. Вчера был ровно месяц, что мы вернулись из Транзунда. Первые хзе недели было сравнительно спокойно. В Москве были разные съезды… там подготовили все для забастовок железных дорог, которые и начались вокруг Москвы и затем сразу охватили всю Россию.

Петербург и Москва оказались отрезанными от внутренних губерний. Сегодня неделя, что Балтийская дорога не действует. Единственное сообщение с городом морем… После железных дорог стачка перешла на фабрики и заводы, а потом даже в городские учреждения и в департаменты железных дорог Министерства путей сообщения. Подумай, какой стыд… А в университетах происходи­ло Бог знает что! С улицы приходил всякий люд, говорилась там всякая мерзость, и все это терпелось! Советы политехнику мов и университетов, получившие автономию, не знали и не умели ею вос­пользоваться. Они даже не могли запереть входы от дерзкой толпы и, конечно, жаловались на полицию, что она им не помогает.

Тошно стало читать агентские телеграммы, только и были сведения о забастовках в учебных заведениях, аптеках и пр., об убийствах городовых, казаков и солдат, о разных беспорядках, волнениях и возмущениях. А господа министры, как мокрые кури­цы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министров, вместо того чтобы действовать решительно.

   Когда на «митингах» (новое сегодня слово) было открыто решено начать вооруженное восстание и я об этом узнал, тотчас же Трепову были подчинены все войска Петербургского] гарнизона, я ему предложил разделить город на участки с отдельным начальником на каждом участке. В случае нападения на войска было предписано действовать немедленно оружием… Это остановило движение или революцию, потому что Трепов предупредил жителей объявления­ми, что всякий беспорядок будет беспощад- но подавлен, и, конечно, все поверили этому.

Наступили грозные тихие дни, именно такие, потому что на улицах был полный порядок, а каждый знал, что готовится что-то — войска ждали сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает летом перед сильной грозой! Нервы у всех были натянуты до невозможности, и, конечно, такое положение не могло продол­жаться долго. В течение этих ужасных дней я виделся с Витте по­стоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться разда­вить крамолу. Затем была бы передышка, и снова пришлось бы че­рез несколько месяцев действовать силой: но это стоило бы потоков крови и в конце концов привело бы к теперешнему положению, т.е. авторитет власти был бы показан, но результат оставался бы тот же самый, и реформы вперед не могли осуществляться бы.

 

Декабрьское восстание

Совет Рабочих Депутатов готовил вооруженное восстание; но его руководители знали, что присутствие гвардейских полков делает всякую попытку в Петербурге совершенно безнадежной. Он поэтому избрал для начала другой метод — удар по государственным финансам, это был удар в спину власти.

2 декабря в восьми петербургских газетах появился «Манифест Совета Рабочих Депутатов. Изображая мрачными красками положение страны, Совет приходил к выводу: «Надо отрезать у правительства последний источник существования — финансовые доходы. Для этого народ призывался: 1) отказываться от платежа налогов; 2) требовать при всех сделках уплаты золотом или полноценной серебряной монетой; 3) брать вклады из сберегательных касс и банков, требуя уплаты золотом, 4) не допускать уплаты по займам, которые заключило правительство.

Таким образом, предполагалось распылить золотой запас Государствен ного банка, чтобы обесценить бумажный рубль, и тем самым обескровить Россию. Но власть на этот раз отреагировала быстро. Все газеты, напечатавшие «манифест», были в тот же день закрыты, а на следующий день, 3 декабря, был арестован и весь Совет Рабочих Депутатов.

5 декабря. В Москву прибыл новый генерал-губернатор, адмирал Ф. В. Дубасов. Принимая представителей администрации, он произнес знаменательную речь: «В этой самой Москве, где билось сердце России горячей любовью к родине, свила себе гнездо преступная пропаганда. Москва стала сборищем и рассадником людей, дерзко восстаю щих для разрушения основ порядка… При таких условиях, мое назначение на пост московского генерал-губернатора приобретает особый характер. Это — назначение на боевой пост... Вот почему я не поколеблюсь ни на одну минуту и употреблю самые крайние меры: и буду действовать, как повелевает мне долг».

   6 декабря.   Был издан «приказ о революции», как выразилось «Новое Время»: на 12 ч. дня, 8 декабря, объявлена была всеобщая забастовка.  «Пролетариат не удовлетворится никакими частичными перемещениями политических фигур правительственного персонала. Он не прекращает стачки до тех пор, пока все местные власти не сдадут своих полномочий выбранному от местного населения органу временного революционного управления.

5 – 9 декабря. В Царском Селе с происходили совещания о новом избирательном законе. Как и на летних петергофских совещаниях, резолюция Государя заменяла голосование. Приглашенные в качестве представителей умеренной общественности А. И. Гучков и Д. Н. Шипов отстаивали всеобщее избирательное право, но сочувствия не встретили.

8-го декабря. Третья всеобщая забастовка началась в назначенный срок, однако многие железные дороги прямо отказались к ней примкнуть. В Петербурге бастовала только незначительная часть рабочих.   Однако, дороги московского узла забастовали, (кроме Николаевской, которая усиленно охранялась войсками), и революционные партии, собрав шие в Москве около двух тысяч вооруженных дружинников, Баррикада на углу Арбата и Калошина переулка.   

Главной задачей являлось добиться перехода войск на сторону революции. Но выступление начиналось в атмосфере народного равнодушия: не чувствовалось ни малейшей психологической поддержки. Штаб боевых дружин решил повести партизанскую войну на территории старой столицы.   

   Дружинникам были даны следующие « указания: Действуйте небольшими отрядами. Против сотни казаков ставьте одного-двух стрелков. Попасть в сотню легче, чем в одного, особенно если этот один неожиданно стреляет и неизвестно куда исчезает… Пусть нашими крепостями будут проходные дворы и все места, из которых легко стрелять и легко уйти».

   Расчет был таков: солдаты будут стрелять, попадая не в скрывшихся дружинников, а в мирное население; это озлобит его, и побудит примкнуть к восстанию. Все предельно просто — столкнуть народ и армию друг с другом.

   По всему городу строили баррикады — по большей части из опрокинутых саней или телег, и выломанных ворот, с фундаментом из снега. Баррикад было много, но их вообще не защищали; они должны были только задерживать движение войск, и облегчать возможность обстрела из окон.

Такая тактика позволяла вести борьбу, почти не неся потерь: дружинники стреляли в войска и тотчас скрывались в лабиринте внутренних дворов. Они подло стреляли в спины городовых, стоявших на посту и охранявших покой простых людей. Драгуны и казаки, которые сначала действовали неохотно, озлобились и с подлинным азартом гонялись по городу за неуловимым противником. «Можно ли считать мужеством стрельбу из-за угла, из подворотни, из форточки?» — писало газета «Новое Время »: «Выстрелить… а затем удирать через заборы и проходные дворы, заставляя за свою храбрость рассчитываться мирных граждан жизнью и кровью — куда какое мужество и героизм, не поддающийся описанию».

   Был издан приказ, предписывающий дворникам держать ворота на запоре. Дружины ответили контр-приказом: дворников, запирающих ворота, избивать, а при повторении — убивать. Несколько домов, из окон которых стреляли, подверглись артиллерийскому обстрелу.

 

 

«Общее число убитых и раненых не превысило двух тысяч.»

Восстание не разгоралось, но и партизанская война не прекращалась. Она тянулась с 9-го по 14-ое декабря — когда адмирал Дубасов обратился по прямому проводу в Царское Село к Государю. Он объяснил положение и подчеркнул, какое значение имеет исход борьбы в Москве. Государь отдал приказ отправить на подмогу лейб-гвардии Семеновс кий полк.

Утомление ощущалось в войсках, но и обывателю надоела стрельба, дружинники все меньше находили доброхотных помощников при постройке баррикад, все чаще наталкивались на определенную враждебность, на добровольную милицию, организованную союзом русских людей. Прибытие 15 декабря Семеновского полка в Москву окончательно решило судьбу революционного выступления. Дружинники стали отходить за город. Перед уходом, они еще явились на квартиру начальника охранного отделения Войлошникова и расстреляли его, несмотря на мольбы его детей.

   Главной «коммуникационной линией» революционеров была Московско-Казанская дорога. Отряд Семеновцев, с полковником Риманом во главе, двинулся вдоль этой дороги, занимая станции и расстреливая захваченных с оружием дружинников. В городе стрельба затихла. Только в рабочем квартале Пресня, высоко поднимающемся над извилиной Москвы-реки, революционеры держались на два-три дня дольше. Наконец 18 декабря, после артиллерийского обстрела, и Пресня была занята — без боя — отрядом семеновцев. Энергия адмирала Ф. В. Дубасова и генерала Г. А. Мина сломила без больших жертв попытку вооруженного восстания: за десять дней борьбы, общее число убитых и раненых не превысило двух тысяч.

После этого оставалось только восстановить порядок на окраинах. Самую серьезную проблему представляла Сибирь. С первой всеобщей забастовки Сибирская дорога находилась фактически в управлении стачечных комитетов. На дороге образовалось несколько революционных опорных пунктов. Молва приумножила их силу и значение. Было известно, что забастовщики пропускают поезда с запасными, возвращающимися из Маньчжурии, но по дороге подвергают их революционной «обработке». Командование на Дальнем Востоке растерялось. Генерал Линевич вошел в соглашение со стачечным комитетом для эвакуации запасных. Питаясь смутными слухами о русской революции, маньчжурская армия глухо волновалась. Происходили офицерские и солдатские митинги.

 

«Генерал Меллер-Закомельский»

В это время Государь нашел быстрого исполнителя. Генерал Меллер-Закомельский принял поручение — очистить от революционеров Великий Сибирский путь.

В ночь на Новый Год, с отрядом всего в двести человек, подобранным из варшавских гвардейских частей, он выехал из Москвы на экстренном поезде. Такое предприятие могло показаться безумием: говорили, что в Чите многотысячное революционное войско, что запасные, возвращающееся из Маньчжурии — а в пути их были десятки тысяч — утратили всякую дисциплину. Но горсть людей с решительным командиром оказалась сильнее анархической стихии…

Меллер-Закомельский действовал смело и дерзко: встретив на станции Узловой первый поезд с распустившимися запасными, он вывел свой отряд, выстроил половину его на платформе, а другая часть обходила вагоны и прикладами выгоняла солдат, разместившихся в офицерских купе. Когда на одной станции в вагон его поезда проникли два агитатора, они были выброшены на полном ходу. Двух таких фактов, разнесенных телеграфом, было достаточно, чтобы следующие встречные поезда с запасными уже сами «приводили себя в порядок», и попыток агитировать среди чинов отряда больше не было.

На станции Иланской революционная толпа заперлась в ж-д. депо и пробовала отстреливаться. Отряд Меллер-Закомельского отвечал правильными залпами; 19 было убито, 70 ранено, остальные сдались. После этого попыток сопротивления уже не было. На двух станциях были расстреляны стачечные комитеты. Отряд в двести человек быстро продвигался по Сибири, и революционеры, не думая о сопротивлении, спешили скрыться с его пути. Страх перед отрядом Меллер-Закомельского был так велик, что Чита, — где красные господствовали почти три месяца, где местный губернатор Холщевников называл социал-демократов «партией порядка», где в руках революционного комитета были вагоны с 30.000 ружей,— поспешила без боя сдаться генералу Ренненкампфу, подходивше му с востока, от маньчжурской границы, чтобы не попасть в руки «страшного» отряда. Экспедиция генерала Меллер-Закомельского показала, как порою примененная вовремя суровость, может предотвратить большие кровопролития.

Чита сдалась 20 января. Сибирский путь был свободен.

9 февраля генерал Меллер-Закомельский уже представлял Государю свой отряд в Царском Селе.

  Русское общество в декабре пережило глубокий психологический кризис. Третья всеобщая забастовка и попытка восстания в Москве не встретили всеобщего сочувствия интеллигенции. Повелительный тон революционных органов начинал раздражать; насильнический характер крайних партий вызывало отторжение.

Однако когда революционное движение потерпело полный провал, когда жизнь вошла опять в спокойное русло, русское общество также вернулось к своей обычной роли, и принялось жалеть побежденных революционеров и страстно возмущаться действиями власти. Демократические газеты возмущаясь расстрелами дружинников и разгромом домов, как будто не революционеры в течение целой недели охотились из-за угла за полицейскими и солдатами.

Общество жадно подхватывало всякое обличение. Во время аграрных беспорядков в Полтавской губернии, в селе Сорочинцы, толпою крестьян был убит стражник. Приехав ший для следствия советник Филонов велел крестьянам стать на колени и покаяться. Эта форма регрессии вызвала страстное обличительное письмо известного писателя В. Г. Короленко; через несколько дней Филонов был убит неизвестным.

Еще более нашумело «дело Спиридоновой». Советник губернского правления Луженовский, ездивший прекращать аграрные без порядки в Тамбовской губернии, был смертельно ранен пулей в живот на вокзале в Тамбове. Стреляла в него М. Спиридонова, девушка лет 18-ти; возмущенная толпа сильно ее избила; ее повезли в тюрьму. Оттуда она прислала письмо бредового характера, обвиняя арестовавших ее офицеров во всяческих истязаниях и оскорблениях. Произведенное следствие не подтвердило этих обвинений, и сама Спиридонова на суде уже не повторяла их.

Но как и в деле Филонова, эти «обличения» стоили человеческих жизней: оба офицера, которых называла Спиридонова, были убиты в ближайшие месяцы; убийцы их скрылись бесследно.

В начале 1906 года число террористических актов значительно возросло…