ВСТРЕЧА ОДИННАДЦАТАЯ. «Милосердия двери»

   Царское Село — последняя остановка. Курь­ерский поезд «Киев — Петроград» опаздывает, а тут, как нарочно, вместо двух минут стоим целых десять.

Я дал телеграмму своим в Петроград и с вол­нением готовился к встрече. На платформе су­ета. Бегают санитары. Что-то кричит комен­дант. В поезде разыскивают какого-то Степанова… Не обращаю внимания. Ведь у меня, по статистике, в одной столице пять ты­сяч однофамильцев.

В купе входит полковник с повязкой крас­ного креста на рукаве.

…Вы правовед, семеновец Степанов?.. Сани­тары, выносите… осторожнее…»

На платформе толпа. Кто-то кричит «ура». Гимназистки протягивают цветы… Ничего не понимаю… Ведь мои все в Петрограде… Мне не хочется лежать в Царском. Я всегда не лю­бил его… Но меня везут…

Автомобиль останавливается в саду перед не­большим флигелем.

Меня вносят в перевязочную. Поражает не­обыкновенная чистота. Женщины в белых ко­сынках. Тишина. Восемь дней, как не перевя­зывали. Задыхаюсь от тяжелого запаха собственного гноя. Рубашки не менял две не­дели. Стыдно. Пожилая женщина-врач в вяза­ном чепце с красным крестом осторожно режет бинты.

Рядом стоит высокая женщина и так ласково улыбается. Вот она сама промывает рану. На­против две молодые сестрицы смотрят с любо­пытством на грязные кровавые отверстия моей раны…

Где я видел эти лица?.. Меня охватывает сильнейшее волнение… Неужели они?.. Импе­ратрица… Ольга… Татьяна…

Старший врач наклоняется и тихо шепчет мне на ухо: «Сейчас выну тампон. Будет больно. Сдержитесь как-нибудь…» Мгновенно вспоминаю невероятную боль в дивизионном госпитале, ког­да вставляли этот самый тампон. Как сдержать­ся? В дороге я так ослаб. Но надо, надо во что бы то ни стало… Закусываю губу изнутри. Сжи­маю края стола. Ловким движением тампон выр­ван… Сдержался… Только слезы брызнули…

Императрица смотрит в глаза, нагибается и целует в лоб… Я счастлив.

Меня переносят в палату № 4, где лежат два офицера. Молодая сестра с простоватым румя­ным лицом и большими красивыми глазами под­ходит ко мне. С первых же слов я чувствую к ней искреннюю симпатию. Славная деревенская баба. Веселая, болтливая. Она стелет мне простыни и вместе с санитаром переносит на мягкую кровать. Укладывая, все спрашивает, не больно ли?

Понемногу осваиваюсь. С ней так легко го­ворить.

— Сестрица, мне бы хотелось помыться, по­чистить зубы.

— Сейчас все принесу. Обещайте, что вы мне будете говорить все, что вам нужно. Не будете стесняться?

— Что вы, сестрица, с вами не буду.

Но я знаю, что здесь придворная обстанов­ка. Вероятно, все люди этикета. И мне радос­тно, что будет хоть один человек, с которым я не буду конфузиться.

— Теперь будем вас кормить. Что вы хоти­те, чай, молоко?

— Сестрица, спасибо. Я ничего не хочу. Мне так хорошо.

— И заслужили. Что же вы о своих не поду­мали? Хотите я протелефонирую?

— Потом. Петрограда из Царского не добить­ся. Я лучше напишу телеграмму.

Сестра приносит бумагу. Пишу. Она стоит, улыбается. Как-то сразу полюбил ее. Редко ви­дел людей, столь располагающих к себе с пер­вого знакомства. Кто она? Сиделка простая?

— Давайте. Я пошлю санитара на телеграф.

— Спасибо, сестрица.

Хочется как-то особенно поблагодарить и не нахожу слов.

В комнату ежеминутно заходят дамы в бе­лом. Осваиваюсь. Расспрашиваю соседей. Мне называют фамилии: графиня Рейшах-Рит, Добровольская, Чеботарева, Вильчковская… Все мне знакомые. Привык читать в свите Императ­рицы: фрейлина графиня Тендрякова, фрейли­на Буксгевден, гофлектриса Шнейдер и госпожа Вырубова. Эта «госпожа Вырубова» (она не имела ни звания, ни должности) меня всегда особен­но интересовала. Столько про нее говорили. Она ведь неразлучна с Императрицей… Мне говори­ли: интриганка, темная сила, злой демон…

— Вы не слышали здесь фамилию Вырубо­вой?

— Анна Александровна? Да ведь она все утро тут с вами провозилась и теперь ушла с телеграм­мами…

В то время лазарет этот именовался «дворцо­вым госпиталем». Название не совсем правиль­ное. Он помещался в саду большого Царскосель­ского госпиталя, в пятнадцати минутах от вокзала по левой аллее. Впоследствии открылся госпи­таль в Екатерининском дворце, который также назывался дворцовым госпиталем. Между тем в первом Императрица работала ежедневно и лич­но делала перевязки. В Екатерининский же дво­рец она заезжала только изредка. Во избежание смешения именований я называю первый «Лаза­рет Ее Величества».

Это было здание, построенное для заразных, но в котором до того времени ни один больной не успел побывать. В нем было шесть палат по пяти кроватей в каждой. Одна предназначалась для солдат, которых ежедневно приносили из большого госпиталя для операций и перевязок.

Остальные были заняты офицерами. Таким об­разом, наряду с более или менее постоянным составом офицеров имелся ежедневно сменяю­щийся состав нижних чинов. Вдоль всего одно­этажного здания шел коридор, по одну сторо­ну которого находились палаты.

День в лазарете начинался в семь часов. Ме­рили температуру, затем мылись, приводили в порядок постель и ночные столики, пили чай. В восемь часов палаты обходила старший врач княжна Гедройц.

Ровно в девять часов слышался глухой про­тяжный гудок царского автомобиля. Вильчковский встречал рапортом. Весь персонал выст­раивался в коридоре. Женщины, прикладываясь к руке, делали глубокий реверанс. На этом кон­чалась официальная часть. Императрица дава­ла понять, что каждый должен заниматься сво­им делом и не обращать на нее внимания. Она быстро обходила палаты с Ольгой и Татьяной, давая руку каждому раненому, после чего шла в перационную, где работала непрерывно до одиннадцати часов. Начинался вторичный дли­тельный обход раненых. На этот раз она подо­лгу разговаривала с каждым, присаживаясь иногда. В начале первого она уезжала во дво­рец.

Каждый вечер она, дочери или Вырубова справлялись по телефону о здоровье наиболее серьезных пациентов.

В час нам давали вкусный завтрак. В два на­чинался прием посетителей. В четыре всем, включая и гостей, подавали чай со сдобными сухарями. В шесть прием кончался. Обед. В девять снова чай и затем тушили свет.

По воскресеньям перевязок не было. Импе­ратрица приезжала под вечер, обыкновенно со всеми четырьмя дочерьми (младшие по будням были заняты уроками и на перевязках никогда не бывали). Иногда привозили Наследника.

   Изредка приезжал Государь.

Императрица неслышно ступала, почти скользила, по коридору. Как-то неожи данно появлялась она в дверях. Походка быстрая, слегка плечом вперед. Голову она держала не­много назад с небольшим наклоном вправо… В походке и в манере держаться не было никакой «величественности». Несмотря на высокий рост и стройную фигуру, она не была, что принято называть, «представительной». Слиш ком сво­бодны были ее движения. По лазарету она хо­дила одна, а не «следовала в сопровождении». Заметно было, что она не привыкла держать себя на людях. Не было у нее столь свойственной вы­сочайшим особам заученной «чарующей улыб­ки». Она улыбалась с напряжением. Зато как радостно было вдруг вызвать чем-нибудь насто­ящую улыбку…

Я никогда не слышал звука ее голоса. Она говорила, что называется, громким шепотом. Вопреки распространенному мнению, русским языком владела хорошо. Акцент сказывался лишь в том, что она, как большинство иностранцев, слишком четко выговаривала каждый слог. Букву «з» произносила скорее как «зж».

Ровные безукоризненные белые зубы. Тон­кие губы. Лицо немного красное. Рука боль­шая, спокойная, тяжелая, уверенная.

В перевязочной работала, как рядовая по­мощница. В этой обстановке княжна Гедройц была старшей. В общей тишине слышались лишь отрывистые требования: «ножницы», «марлю», «ланцет» и так далее с еле слышным прибавлением: «Ваше Величество». Императри­ца любила работу. Гедройц уверяла, что у нее большие способности к хирургии. По собствен­ному опыту знаю, что ее перевязки держались дольше и крепче других.

До того времени я видел Императрицу все­го раза два на торжествах и то лишь издали. По рассказам она представлялась мне болезнен­ной, нервной, немощной и преждевременно со­старившейся. Здесь она показалась мне моло­же своих лет.

За два с половиной месяца моего пребывания в лазарете она ни одного дня не пропустила, если не считать поездок по провинциальным и при­фронтовым городам. Утром в лазарете все вре­мя на ногах, днем объезды госпиталей Царско­го и столицы. Вечером она слушала курсы сестер милосердия, где преподавала княжна Гедройц.

До моего прибытия в лазарет Императрица только присутствовала на перевяз ках. Я был первым, которому она сама сделала всю пере­вязку. Рана в ногу выше колена самая легкая для начинающей. Вернувшись во дворец, она сказала Е. А. Шнейдер, которая еще не знала о моем приезде: «J’ai fait mon premier pansement a votre petit aux longs cils».

   Через несколько дней, обходя палаты, Им­ператрица дала мне образок и спросила:

— Вы получили Евангелие?

— Никак нет, Ваше Величество.

— Это я забыла… Сейчас принесу.

Она быстро прошла в противоположный ко­нец здания, где была канцелярия, и через ми­нуту принесла мне маленькое Евангелие в свет­ло-зеленом переплете. На первой странице большая подпись с росчерком, а рядом с ней свежими чернилами «31-го августа»— день моей, вернее ее, первой перевязки. С первого дня я понял, что выпавшее на мою долю счастье — счастье на день, что все это сказка, на которую я буду оглядываться всю жизнь. Я жил каждой минутой, каждым впе­чатлением, стараясь ничего не забыть. Сколь­ко раз тогда и впоследствии приходилось вспо­минать, а иногда и рассказывать эти страницы прошлой жизни. Так и остались они радост­ные, молодые, чистые…

   На другой день после моего прибытия нас снимал придворный фотограф. Моя кровать оказалась в центре группы. За ней стали Им­ператрица, Ольга и Татьяна. Кругом весь пер­сонал и другие раненые. Этот снимок был пе­репечатан многими журналами, и даже прода­вались специальные открытки. Одну из них мне переслали несколько лет назад из СССР. Подлинные боль шие фотографии Императрица раздала каждому из снимавшихся. Она подпи­сывала их с Княжнами. Рядом с ними подпи­салась и Вырубова. Тогда это многим не по­нравилось. Теперь кажется правильным.

   Па­мять о них неразрывна.

Императрица и Княжны имели по аппарату и постоянно нас снимали. Они внимательно сле­дили, чтобы каждый получил снимок, охотно подписывали сами и требовали наши подписи. Кроме того, у них были альбомы, в которых  все мы должны были расписываться.

На одной из первых перевязок Императрица спросила меня про мою семью. Между прочим я сказал, что волнуюсь за тетку, которая застиг­нута войной во Франции.

— Моя сестра тоже осталась в Париже, и я не имею о ней сведений.

Постоянно расспрашивала про мою, как она произносила, «невестушку» — передавала по­клоны.

В середине сентября она с дочерьми кончи­ла курсы на звание сестры милосердия. Они на­шили кресты на передники и, видимо, горди­лись этим отличием. Косынки они носили по правилам гигиены, тщательно пряча волосы. Одна из дам случайно или из кокетства выпус­тила прядь волос.

— Отчего вы не хотите носить косынку, как носит сестра Романова? — ласково заметила ей Императрица.

Два раза в неделю из дворцовых теплиц нам присылали корзины срезанных цветов. Княжны сами распределяли их по нашим столикам. Я проговорился, что люблю желтые розы, и с этого времени мне выбирали все желтые цветы.

Многие мои близкие и знакомые также при­носили цветы. Раз на моем столике красовался букет красных роз и белых хризантем. Императ­рица долго рассмат ривала их и, улыбнувшись «по-настоящему», вдруг сказала:

— Они не знают, что вы любите желтые розы.

Сама она любила лиловый цвет.

По воскресеньям Императрица с дочерьми приезжала иногда в часы приема посе тителей. Перед ее приходом особенно волновались дамы, так как надо было, целуя руку, делать глубокий реверанс, что с непривычки не всем легко дава­лось. С посетителями Императрица обыкновен­но не говорила. Родителей и близких не приня­то было представлять. Исключение было сделано для старой татарки Муфти-Заде, нарочно при­ехавшей из Крыма, чтобы поблагодарить ее за заботы о раненом сыне, офицере Крымского конного полка.

Представление происходило перед дверью в нашу палату. Вместо традиционного приседания старуха отвесила глубокий поклон в пояс, слегка при этом отступив. Поцеловала руку с вторичным поклоном и протянула букет белых роз. Старуха с белой татарской наколкой на голове была вели­чественна и всю церемонию провела с большим достоинством, без тени подобострастия.

Императрица взяла цветы, передала их одной из дам и, после небольшой паузы, положила руку на плечо старухи, привлекла ее к себе и поце­ловала в щеку.

   Как-то Императрица застала у меня мою не­весту и сказала ей несколько ласко вых слов. В другой раз она приехала, когда у меня сидела пожилая компаньонка моей тетки. Это был че­ловек исключительных душевных качеств, но замечательно некрасивой внешности. Худая, кривая, с большой бородавкой на носу. Она происходила из глубоко провинциальной среды.

   Я был в ужасе от мысли, что ей придется встретиться с Императрицей. Не мог же я, лежа в постели, научить ее в несколько минут при­дворному реверансу. Сперва хотел придумать предлог, чтобы ее удалить, но ведь и ей хоте­лось видеть Императрицу. Ну, будь что будет…

Императрица остановилась в дверях, окинула быстрым взглядом присутствующих, затем ска­зала что-то на ухо Ольге и, кивнув нам привет­ливо головой, прошла дальше. Она не кивала, а, скорее, как-то еще больше откидывала назад голову. Дочери подошли ко мне, поздоровались с гостьей и спросили, как я себя чувствую.

— Да что вы его спрашиваете, — вдруг, не прибавляя титула, вмешалась милейшая Екате­рина Асенкритовна, — он же у вас тут, как в раю.

— Раненый, за ним надо ухаживать, — воз­разила Ольга.

— Иван Владимирович у нас молодец, да только уж очень вы его балуете. Смотрите, ле­жит весь в цветах, а еще мужчина.

Разговор несколько минут продолжался в этом духе.

На другой день первый вопрос Княжон:

— Кто это у вас был вчера? Как ее зовут?

— Честнейшая.

— Нет, как ее фамилия?

— Это у нее такая фамилия: Честнейшая. Она дочь священника.

— Какая симпатичная. Передайте ей поклон от нас.

Я повздорил с невестой. Настроение было скверное. Нога ныла, а тут еще неожиданно разболелось ухо.

Гедройц была занята, и Императрица пришла сама делать мне вливание в ухо. Видя мое пе­чальное и, вероятно, страдальческое лицо, она села на кровать и положила мне руку на лоб. Я смотрел ей в глаза, и странная мысль меня вол­новала. Как ужасно, что это Императрица, как я хотел бы сейчас сказать ей все, все свои горе­сти так, как человеку. Найти у нее утешение. Она ведь такая заботливая… И вот нельзя ни­чего сказать. Надо всегда помнить, кто она. Мы продолжали смотреть друг другу в глаза. Вдруг она спросила:

— Невестушка была у вас сегодня?

— Нет.

— Это нехорошо. Скажите Тале, что нужно каждый день заходить к своему жениху.

На перевязке говорю ей:

— Ваше Величество, у меня есть племянник, которого Вы крестили.

— Кто это?

Я назвал фамилию. Она задумалась.

   Помню. Четыре года назад. В после­дний раз видела отца, когда провожала полк на войну.

Меня поразила ее память. Крестины происхо­дили заочно. И кого только она не крестила так!

Каким недосягаемым, строгим и налаженным представляется со стороны быт дворца. А между тем среди позолоты и роскоши те же мелочи и та же неувязка в комических подробностях. Как-то, сходя с автомобиля, Императрица обрати-ПвСЬ к шоферу:

   Скажите, чтобы сегодня завтрак не опаздывал. Я еду днем в город.

Зная по рассказам, что Императрица очень набожна, я тщетно искал в ней признаки хан­жества. Ежедневно по дороге в лазарет она за­стала в церковь Знамения поклониться чудотворной иконе. Ни разу в разговоре она не коснулась религии.

По воскресеньям в ее отсутствие приходил иногда приходский священник, кропил святой водой и исповедовал желающих.

Операции производились под эфиром. Этот наркоз вызывает особенную развяз ность языка. И что только ни говорили, пели и кричали па­циенты! Иногда на весь лазарет раздавалась пло­щадная ругань. Всем становилось неловко. Хуже всего бы ло несчастным, которым потом сообщали, как они держали себя в присутствии вы- сочайших особ.

Бестактности проявляли и без наркоза. Так, один из офицеров уверял в моем присутствии Императрицы, что немок можно всегда отличить по плоским ступ ням. Другой из весьма приви­легированной среды не постеснялся на перевязке попросить Императрицу натянуть ему чулки. Императрица этих мелочей не заме чала и не меняла своего отношения.

Кто-то из моих знакомых, слушая в лазарете мои восторженные отзывы об Императрице, спросил:

— Признайтесь, вы слегка влюбились в нее?

Я даже обиделся. Кто видел Императрицу так, как я ее видел и знал, тот подтердит, что она принадлежала к тем особенным женщинам, которые способны внушать все чувства от обо­жания до ненависти — все чувства, кроме муж­ских.

Во дворце в комнате Императрицы находился портрет Марии-Антуанетты с детьми, подноше­ние города Парижа. Найдутся люди, которые по­пытаются провести параллель между этими двумя несчастными женщинами: веселая, легкомыслен­ная королева, покоряющая сердца, и серьезная, чуждающаяся людей и света Императрица. Коро­лева провела всю жизнь на подмостках до самого конца. Императрица всегда взаперти за оградами и охранами, оторванная от мира сего.

Блистательное ли окно дворца, слепое ли окошечко подвала — одно устремление мысли ввысь. Ни одной «фразы», ни одной позы, никогда о себе. Только обязанности, долг пе­ред мужем-Царем, Наследником-сыном. Ни­когда перед людьми — всегда перед Богом.

 Все это отошло в безвозвратное прошлое — оно не страшно. Можно быть беспристраст­ным. Сопоставим женщин-правительниц всех промен и народов. Высоко и одиноко над ними стоит светлая, чистая женщина, мать, жена, друг, сестра, христианка-страдалица Ее Вели­чество Государыня Императрица Александра Федоровна.

На фотографиях Великие Княжны похожи друг на друга. В действительности я находил лишь весьма отдаленное сходство между Ольгой и Марией. Анастасия походила на Императри­цу Марию Федоровну. Находили сходство между Татьяной и Александром III.

Ольга была самой бойкой. В ней заметен был некоторый опыт в обращении с посторонними. Татьяна была более застенчивой. Обе они ста­новились обычно около двери или стены, зало­жив руки за спину. Татьяна их за спиной скре­щивала. У нее был замечательно красивый профиль, но «en face» она проигрывала.

   Марию я считал самой красивой. У нее был сильный властный взгляд. Помню ее привычку подавать руку, нарочно оттягивая вниз. При­ходилось еще глубже наклоняться, и это ее, ви­димо, забавляло.

Анастасия выглядела ребенком. Казалось, что она слегка косит, но я это объясню тем, что от живости и жадности к жизни у нее просто глаза разбегались. В кармане юбки у нее всегда был целый запас круглых лепешек крем-брюле, ко­торые горстями раздавала всем нам. Сама грызла их беспрерывно.

Видя ее любовь к сладостям, я как-то пошел на хитрость. Раненым не принято было угощать Княжон. Однажды Вера Николаевна Басина (ныне жена адмирала Дюмениль) привезла мне коробку свежих японских вишен в сахаре. (Спе­циали- зация кондитерской «des Mapquis» на Мор­ской.) Я оставил раскрытую коробку на ночном столике. Анастасия сразу заметила и с удоволь­ствием съела несколько штук, озираясь, как бы старшие не увидели.

В Царской Семье детей принято было назы­вать полным именем без уменьши тельных. С матерью Княжны говорили по-английски, меж­ду собой по-русски. Мы их в начале разговора называли «Ваше Высочество Ольга Николаевна, ваше Высочество Татьяна Николаевна». К концу говорили просто «вы». Вырубову Княжны на­зывали Аней и были с ней накоротке.

Говорить с Княжнами было трудно. Посто­янно не хватало тем. Происходили томительные паузы. Мы расспрашивали о дворцовой жизни. Скучная, замкнутая обстановка. Полное отсут­ствие впечатлений. Княжны любили приемы, парады, но во время войны их не было.

   Трогательна была их любовь и прямо обожа­ние родителей и взаимная дружба. Никогда не видел такого согласия в столь многочисленной Семье. Прогулка с Государем или совместное чтение считалось праздничным событием.

Однажды Княжны остались у нас завтракать и нашли, что у нас «кормят лучше, чем во дворце».

По вечерам Княжны вызывали к телефону тех, кто был на ногах. Всегда казалось, что во время разговоров по дворцовому проводу кто-то подслушивает. Сказали Княжнам.

«Мы к этому привыкли. Во дворце это все­гда так».

Государь никогда не любил Вильгельма и под­держивал с ним официальную дружбу, вероят­но, только в надежде личными отношениями предотвратить неиз бежную войну. Рассказыва­ли в лазарете, что в один из этих дней Государь помес тил где-то во дворце бюст Вильгельма и приказал отнести его на чердак и там «поста­вить к стенке».

   Особенно не терпела Вильгельма Императри­ца. Получив воспитание в Англии у своей ба­бушки королевы Виктории, она не имела осо­бенной привязанности к своей родине. Знаю со слов человека, очень близкого покойному воен­ному министру П. С. Ванновскому, что, по рассказам последнего, одну из сестер Императ­рицы сватали в свое время за Вильгельма, но Бисмарк помешал. Будто бы с этого време ни у Императрицы кроме личной антипатии приме­шивалось в отношении к Виль гельму еще и чув­ство уязвленного самолюбия.

В бытность в Константинополе у Абдул-Гами-да Вильгельм обратился к рус скому послу Зино­вьеву с просьбой лично вручить его письмо Го­сударю. Зиновьев телеграфировал в Ливадию, где находилась Царская Семья, с просьбой разре­шить приехать. На телеграмме Государь пометил: «Напомнить Зиновьеву, что он посол русского Императора, а не фельдъегерь германского».

Младшие Княжны завидовали старшим. Они не носили сестринских одеяний и бывали у нас лишь раз в неделю. По рассказам старших, они были ежедневно в курсе всех мелочей нашего быта.

Была у нас сиделка, немного глуховатая. Про­изводила она впечатление придурко ватой. Пору­чик Соседов как-то поспорил с ней.

— Сестрица, да вы просто того. У вас не все дома.

— Конечно, не все дома, — ответила та, — у меня дядя на войне.

Все захохотали и потом рассказали Княжнам. Через неделю приезжают младшие Княжны. Пер­вый вопрос: «Соседов, покажите, у кого дядя на войне».

У нас в палате Ольга и Татьяна. Поздорова­лись. Неловкое молчание. Ольга:

— Что у вас нового?

— Ничего, Ваше Высочество, вот Соседов вчера градусник разбил…

Молчание.

— Ваше Высочество, что вы вчера делали? Ольга:

— Ездили в Петербург.

— Ваше Высочество, такого города в России нет.

Ольга:

— Не придирайтесь, Петроград. Были в Н-ском лазарете.

— В каком месте, Ваше Высочество?

Ольга:

— Не помню, на какой улице. Знаете, мимо Александрийского театра, потом по такой жел­той улице и дальше через мост с черными ба­шенками…

Татьяна:

— Ольга нашла в лазарете одного офицера своего полка. Счастливая… А я вот уже три недели не могу добиться сведений о моих ране­ных уланах…

Ольга:

— Что вы вчера вечером пели?

— Мы, Ваше Высочество… Откуда вы знаете?

Ольга:

— Михалевский говорил Марии по телефо­ну, что в вашей палате поют… Нет, скажите,

что вы пели?

— Старую песенку, так, не пели, а напева­ли только.

Ольга:

— Спойте сейчас.

— Что вы, Ваше Высочество, не могу — я раненый.

Княжны смеются: мол, вы же ранены в ногу.

Ольга:

— Княжна* говорит, что весь организм по­трясен нервно.

Татьяна:

— И у вас дядя на войне? Общий смех. Ольга:

— Нехорошо. Мы должны спеть, хоть впол­голоса.

— Пусть Соседов напевает. У меня ни голо­са, ни слуха.

Ольга:

— Как скучно… Начинайте. Вполголоса мы затягиваем:

Город спит во мгле туманной-манной-манной.

Освещен лишь Бельведер-дер-дер.

И играет иностранный-странный-странный На гитаре офицер-цер-цер.

Княжны смеются и требуют продолжения. Мы поем смелее:

Голос плакал: музыканта-канта-канта Вдруг услышали его…

Из соседней палаты входит офицер:

— Ваше Императорское Высочество, разре­шите доложить.

Татьяна:

— В чем дело?

— Ваше Императорское Высочество, у нас в палате все волнуются. Вы сегодня не хотите к нам заходить.

Княжны:

— Подождите. Мы сейчас. Разве мама нача­ла обход?

— Последнего понесли на перевязку уж пять минут назад.

Княжны:

— Надо уходить. До свидания.

— Ваше Высочество, а вы знаете песню?.. Княжны (в дверях):

— Завтра споете.

Выйдя в коридор, Ольга быстро оборачивается:

— Тсс, мама идет….

В сентябре Императрица с дочерьми и Вы­рубовой поехали осматривать госпитали в при­фронтовой полосе. Возвращаясь, они неожидан­но остановились в Луге. С трудом нашли извозчиков и поехали в госпиталь. Там их не уз­нали и сперва не хотели впустить. Этот экспромт очень понравился Княжнам.

— А у вас хватило денег для извозчиков?

— Представьте себе, что денег у нас было мало. Но главное, что, узнав нас, извозчики не хотели ничего брать.

С Княжнами можно было говорить о чем угод­но. Только одной темы они избегали: о смер­ти. Рассказ о смерти кого-нибудь из близких как-то быстро обрывался. Точно им страшно было слушать.

   …В отсутствии Княжон мы постоянно гово­рили между собой о них. Что их ждет впереди? Мы предполагали, что Княжны выйдут замуж за четырех балканских наследников: сербского, греческого, болгарского и румынского. К тому же этот проект казался нам наилучшим спосо­бом разрешения всех балканских конфликтов… Нам хотелось видеть Княжон счастливыми… Мы им прочили венцы…

   Несколько раз бывал Наследник. Здесь я не могу писать спокойно. Нет умения передать всю прелесть этого облика, всю нездешность этого очарования. Не от мира сего. О нем говори­ли: не жилец! Я в это верил и тогда. Такие дети не живут. Лучистые глаза, чистые, печальные и вместе с тем светящиеся временами какой-то по­разительной радостью.

   Он вошел почти бегом. Весь корпус страшно, да, именно страшно, качался. Больную ногу он как-то откидывал далеко в сторону. Все стара­лись не обращать внимание на эту ужасную хро­моту. Он не был похож на сестер. Отдаленно на Анастасию и немного на Государя.

Поздоровавшись со всеми, несколько неук­люже протягивая вперед руку, он стал посреди палаты и окинул всех быстрым взглядом. Уви­дав, что я лежу (остальные были на ногах), а может быть заметив, что я самый молодой, он подошел ко мне и сел на кровать. Я так хотел любоваться им и так боялся, что он уйдет слиш­ком скоро, что я решил занять его разговором. Но что сказать?

— Где вы были ранены? — отрывисто спро­сил он.

Я объяснил обстановку боя и показал, по его просьбе, на карте.

— А сколько вы сами убили австрийцев? — прервал он меня.

Я смутился. Признаюсь, ни одного австрийца я не убил…

Наследник прошел в другую палату, через четверть часа снова вернулся и сел на трубу па­рового отопления. Это ему запрещалось, но сестры стеснялись сделать замечание, чтобы не надоедать ему. Когда пришла Императрица, он подошел к ней и все остальное время просидел рядом с ней. Он был в матросском костюме.

Лучше всего была известная фотография, где он сидит в кресле, повернувшись лицом к аппарату, сложив руки на коленях. Мы несколько раз просили его подпись, и он всегда охотно подпи­сывал, тщательно при этом копируя росчерк ма-тери и длинную перекладину на букве «А».

   Вырубова всегда приезжала и уезжала в авто­мобиле с Высочайшими Особами. В палаты она заходила одна, когда никого из них не было. Каждого подробно обо всем расспрашивала. Очень смешила нас всякими пустяками. Всегда в прекрасном настроении. Ее добродушие и сер­дечность как-то вызывали на просьбы. И с ка­кими только просьбами к ней ни обращались! (‘колько вспомоществований, стипендий, пенсий было получено благодаря ей. Она ничего не забывала, все выслушивала и через несколько дней радостно сообщала всегда благополучные резуль­таты. От благодарности отказывалась.

— Я же тут ни при чем. Благодарите Ее Ве­личество.

Хорошо сказать «ни при чем». А кто бы ре­шился обратиться непосредственно?

В одежде Вырубова была слегка неряшливой. Одевалась безвкусно. Без косынки казалась старше. Я заметил у нее стоптанные, искривлен­ные каблуки.

Несколько раз меня навещала Екатерина Адольфовна Шнейдер. «Трина» — звали ее при дворе. «Тетя Катя» — привык слышать я у своих. Пожилая (ей было под семьдесят), она казалась мо­ложе своих лет. Стянутая, сухая, этикетная, она производила впечатление бесцветной и безлич­ной. Я много раз встречал ее в семье ее двоюрод­ных сестер, урожденных Ламкерт. Она сама никог­да не говорила о Царской Семье. С трудом удавалось узнать от нее про какую-нибудь самую незначи­тельную мелочь дворцового быта.

Она происходила из бедной семьи. В свое вре­мя она каким-то образом попала в учительницы русского языка к Великой Княгине Елизавете Фе­доровне, после ее брака с Сергеем Александро­вичем. Когда молодой Императрице понадобилось учиться русскому языку, Екатерину Адольфовну перевели к ней, и с этих пор и до самого конца она оставалась при Семье неотлучно.

   После ухода Тютчевой она фактически заме­нила ее при Княжнах. Незаметная, незаменимая — она была известна тем, что никогда ни о чем не просила. Может быть, этим объясняется, что Императрица так настаивала на доставке меня в лазарет.

Трудно представить себе больший контраст, чем Вырубова и Шнейдер. Первая — порыв’ экспансивность, вторая — спокойствие и сдер­жанность. Разное выражение одной и той же глубокой любви и преданности. Так и вижу, как прямо, без колебания, шла она по страдному пути… Как просто, без единого слова пошла на расстрел неподалеку от тех, без которых жизнь была для нее немыслимой.

Утром, по воскресеньям, в отсутствии Им­ператрицы, приезжали особы Импера торской Фамилии.

Константин Константинович задавал каждо­му офицеру один и тот же вопрос: «Какого учи­лища?» Занимая должность инспектора военных учебных заведений, он всем своим питомцам говорил «ты».

   «А когда и где ты меня видел в последний раз?» — был обыкновенно второй вопрос.

   Мой ответ: «Императорского училища право­ведения» — заставил его изменить шаблон. Он заговорил со мной на «вы», что меня обидело. Странно: несколько недель раньше в роте меня задевало «тыкание» солдат.

Его сыновья Игорь и Константин бывали ча­сто и говорили с нами о военных действиях. Нас поражало их плохое знание карт.

   Виктория Федоровна прошлась только по ко­ридору, не сказав никому ни слова.

Великая Княгиня Ксения Александровна по­сетила лазарет вскорости после открытия. В то время, вначале, офицеры особенно стеснялись говорить первыми. Сама она была неразговор­чивой, и визит ее прошел в полном и неловком молчании.

Большое волнение вызвал приезд принца Александра Петровича Ольденбур гского. «Ав­густейший эвакуатор», как его тогда называли, наводил на всех страх. Никогда персонал так не волновался и не чистил каждую мелочь. Зна­ли его привычку обращать внимание на самые неожиданные вещи. О нем ходят многочислен­ные анекдоты. Приведу один характерный, правдоподобный, но, может быть, и не совсем достоверный.

   При объезде эвакуационных пунктов он на од­ной станции разнес всю сани тарную админист­рацию, кого сменил, кого арестовал и в конце концов, свирепый, прошел к себе в вагон. Адъ­ютант напомнил, что один из присутствующих проявил много энергии и пожертвовал большие деньги на Красный Крест. Принц стремглав по­несся по платформе. Все задрожали от страха. Подойдя вплотную к благотворителю, он гром­ко крикнул:

— Вы господин NN?

Тот навзничь… Его подымают… Не дышит — разрыв сердца…

В училище правоведения я привык за десять лет видеть его неоднократно и, как все без ис­ключения правоведы, любил его. Ждал приез­да с нетерпением, но он не зашел в лазарет, а направился в большой госпиталь, где лежали солдаты, промчался, не останавливаясь, по ко­ридорам, забрался на чердак в помещение са­нитаров и, убедившись, что и там чисто, уехал, выразив всем удовлетворение.

Неоднократно готовились к приезду Императ­рицы Марии Федоровны, но она, к общему огорчению, так и не заехала.

 Великая Княгиня Мария Павловна, вдова великого князя Владимира Александровича, уз­нав, что я семеновец, особенно долго со мной говорила. Ее сын Борис числился в списках полка. Я напомнил ей, как она провожала полк на войну 2 августа. Со спокойной приветливой улыбкой она тогда объезжала фронт полка в со­провождении своей дочери, греческой принцес­сы Елены Владимировны. «Ах, это было так ужасно», — вспоминала она теперь.

Первые две недели я пролежал в средней па­лате, а затем, как только освободилось место, меня перенесли в крайнюю, самую веселую, где лежали лейб-уланы Малама, Эллис и кирасир Карангозов. Малама был молод, румян, светловолос. Он выдвинулся перед войной тем, что, будучи са­мым молодым офицером, взял первый приз на стоверстном пробеге (на кобыле Коньяк). В первом же бою он отличился и вскорости был тяжело ранен в ногу. В нем поражало замеча­тельно совестливое отношение к службе и к пол­ку, в частности. Он только видел сторону «обя­занностей» и «ответственности». Получив из рук Императрицы заслуженное в бою Георгиевское оружие, он мучился сознанием, что «там вою­ют», а он здесь «сры вает цветы удовольствия». Никогда ни в чем никакого чванства. Только сознание долга.

Императрицу он любил горячо. Рассказывал, как, провожая полк на войну (в Петергофе), она «плакала во время молебна навзрыд, точно про­вожала родных детей». Мы встретились с Маламой в Киеве в 1918 году и долго вспоминали ла зарет…

  Он был убит в конной атаке под Царицыном. Рядом с ним лежал, или, вернее, постоянно ходил, Эллис. Он казался моложе меня. Ранен­ный в грудь, он все проделывал гимнастичес­кие упражнения, чтобы убедиться, что выздо­ровел и тем только вредил лечению. Он любил поэзию и часто декламировал Апухтина. По­мню, как с наивно-напускным пафосом он чи­тал свое любимое: «С курьерским поездом».

И вот рука в руке и взоры опустив,

Они стоят, боясь прервать молчание.

И в глубь минувшего, в сердечный их архив

Уходит прочь еще воспоминание…

Третьим лежал корнет Карангозов, раненный в ногу. Восточные черты, чернота, горячий и большой весельчак. По утрам он будил всех фальшивым пением:

Где пропадала ты всю ночь, Безумная шальная дочь…

Дальше мы все хором подтягивали. Из сосед­ней палаты доносилось громкое возмущение придирчивого капитана Шестерикова. Но мы не унимались:

   …в ответ:

   Ах, мама, мать, как чуден свет! Я жить хочу, любить хочу, Не проклинай же дочь свою.

Малама, Эллис и Карангозов, бывшие пажи и светские люди, умели непринужденно зани­мать Княжон разговором. Обыкновенно Княжны уходили из перевязочной раньше ма­тери и, пройдя по всем палатам, садились в нашей последней и там ждали ее. Татьяна са­дилась всегда около Маламы. Она была шефом армейского уланского полка и считала себя ула­ном, причем гордилась тем, что родители ее — уланы. (Оба гвардейских уланских полка име­ли шефами Государя и Императрицу.) «Уланы папа» и «уланы мама», — говорила она, делая ударение на последнем «а».

В соседней палате помещался раненный в руку поручик Крат. Белесоватое лицо, светлый квадрат бороды. Глаза маленькие, неприятные. Его походка вызывала желание подсчитывать: «левая… левая… ать, два, три, четыре». Он об­ладал громким голосом и целыми днями разгла­гольствовал на весь лазарет.

Полковник Вильчковский проводил боль­шую часть дня в лазарете, и его эти разговоры на 25-м году службы не трогали. Я же за месяц службы рядовым солдатом не успел воспринять их прелести. Вильчковский часто садился ко мне и беседовал на самые разнообразные посторон­ние темы. Говорили с ним и о политике. Крат этого не терпел.

— Офицер должен интересоваться только службой… Верно я говорю, господин полковник?

Я читал в то время «Поединок» Куприна и при входе Крата прятал книгу под одеяло. Как ниж­ний чин, я не мог с ним особенно спорить. Офи­цер он был доблестный. Рвался на фронт и при мне успел вернуться снова в лазарет, вторично раненный, уже с орденом святого Георгия.

В 1920 году я ехал в составе бредовского от­ряда из Польши в Крым. На пароходе «Саратов» с нами следовала дипломатическая миссия от Петлюры, и в ее составе блестел яркой формой украинский «пилковник» Крат. Мы столк нулись на палубе, всмотрелись… и прошли мимо…

Его собеседником и соседом по палате был корнет Гордынский. Он носился по лазарету на длинных костылях в желтом халате. Славный малый. Впос ледствии я прочел, что он пользо­вался большой симпатией Вырубовой. В то время я этого не замечал, тем более что он очень скоро был переведен в Матвеевский лазарет для выздоравливающих.   ‘

   Не помню фамилии артиллериста, который долгое время занимал соседнюю койку со мной.

   Глубокий провинциал. Читая тогда «Поеди­нок», я в разговорах с ним убеждался, как вер­но взяты типы. Мы с ним встретились в Нико­лаеве перед концом Добрармии. Заговорили о лазарете, но через несколько фраз он съехал на сахар, кожу и крупу, в которых очень нуждал­ся его бронепоезд.

Настроение у всех нас было бодрое, уверен­ное. Вероятность победы определяли по разни­це расстояний от фронта до Петрограда и до Бер­лина. Как-то Вырубова сообщила, что Государь сильно взволнован гибелью крейсера «Паллада». Нам казалось это пустяком при столь большом флоте. Любопытно, что от всего корабля уцелел лишь образ, висевший внутри кают-компании… При приеме из санитарных поездов офицеров не фильтровали. В лазарет попадали из разных частей и фронтов. Только через две недели княжна Гедройц проводила с Вильчковским некоторую сортировку. Выздоравливающих от­правляли в другие лазареты и освобождали мес­та для новых. Особое расположение ко мне, как самому молодому, позволило мне пробыть срав­нительно дольше других.

Не все одинаково относились к возможности пользоваться вниманием Царской Семьи. Так, один капитан из глухой провинции с первого же дня стал все критиковать. И кормят плохо, и уход неудовлетворительный, и вообще- все «не комфортабельно».

Белье в лазарете носило метку «Склад супру­ги Великого Князя Павла Александро вича». Она тогда не имела титула «княгини Палей». Ее се­мья, Карпович, в былые годы была близка се­мье моего отца. При ее посещении я хотел на­звать себя, но не решился, так как никто не мог мне сказать, каким титулом ее величать.

Персонал замечательно заботился о нас. С ра­неными этого «медового месяца» войны носи­лись, как с самой занимательной новинкой. Цветы, сладости приносились и присылались знакомыми и незнакомыми в изобилии.

Дисциплину держала княжна Гедройц. У нее была совершенно мужская наруж ность. На фо­тографиях она в меховой шляпе выглядит про­сто мужчиной. Говорила резко, но была вни­мательна и сердечна. Впоследствии я слышал, что ее отношения с Императрицей испортились из-за Распутина. После ранения Вырубовой он стал бывать в лазарете. Княжна Гедройц про­сила его не приходить, сказав, что иначе сама уйдет. Это было в ее духе. Резкая, прямая и правдивая.

О приезде Государя нам сказали накануне. Все были взволнованы. Видеть, говорить с Го­сударем в такой обстановке…

   Какие чувства только ни пробуждались при этом ожидании! Культ Царя. Обожание лично­сти. Все это жило в семье моей из поколения в поколение.

Один мой предок, будучи предводителем дво­рянства, готовился к приезду Государя с трепе­том и благоговением. Но, когда показалась цар­ская тройка, он сел верхом и ускакал на хутор.

«Не хочу, чтобы Государь подумал, что я у него что-нибудь хочу просить. Не надо мне ни­чего. Все, что мог для приема, сделал».

Другой предок, еще при Николае Первом, вместе с женой простоял на коле нях перед ико­ной, пока Государь ночью ехал по большому тракту по их владениям. Родной дед мой без волнения не произносил самого слова «Госу­дарь». Ближайшее к нам поколение уже кри­тиковало и даже резко, особенно во время японской войны и 1905 года, правление Госу­даря. Но самый культ личности и обожание сохранялось рассудку вопреки. Мне разреша­ли не хо дить в училище, если в этот день была возможность на параде или где-ни будь увидеть монарха.

Много раз я его видел, но никогда так близ­ко. А вдруг он заговорит со мной? Хватит ли смелости отвечать на вопросы? «У Государя за­мечательные глаза», — говорили обыкновенно.

   «На докладах у Государя два выражения: взгляд в окно — значит, как вы мне надоели, либо улыбка — то есть вы мне говорите непри­ятности».

Обер-прокурор привез Государю Библию из­дания Синодальной типографии. Государь от­крыл ее и сразу вернул: две страницы носили один и тот же номер. Опечатка — единствен­ная во всей книге.

— Вот со мной всегда так, — прибавил он, — непременно бросится в глаза самый незаметный для других недостаток.

На длиннейшем докладе министерства Госу­дарь собственноручно испра вил две случайные описки.

Вильчковский, особенно заботливо ко мне от­носившийся, решил вызвать мое производство в прапорщики и сказал мне о своем намерении рекомендо вать меня Государю. Я искренно запротестовал. Мне не хотелось быть произ ве­денным в офицеры. Я знал, что к раненым офи­церам относятся строже, чем к солдатам. Лаза­рет меня уже испортил. Я боялся, что прапорщика скорее вернут на фронт. Кроме того, солдатская форма меня выдвигала. Мне хо­телось по выходе из лазарета еще покрасоваться в качестве раненого добро вольца, Георгиевско­го кавалера. Но Вильчковский был неумолим.

Государь приехал вечером. В первом авто­мобиле сидели в два ряда: Государь, Наследник и одна из дочерей, за ними Императрица и дру­гая дочь.  

   Во втором автомобиле: две дочери, которые на возвратном пути обменя лись с ехав­шими в первом, затем Боткин и Вырубова.Все посетители при входе в лазарет надевали белый халат. Даже Великие Князья. Этого тре­бовала Императрица. Поднесли халат Госуда­рю. Он отказался. Она не настаивала. Было за­метно, что Императрица волнуется в присутствии мужа. Она шла не рядом с ним, а то заходила вперед, то отступала назад, стара­ясь всячески выделить его. Казалось, ей не хо­телось стоять с ним рядом. Как только Государь входил в палату, она садилась.

   В лазарете, как, впрочем, всюду и везде, Государю «показывали», а не он смотрел. Он был в кителе и в снаряжении. Государь подал всем руку. Каждый из нас ра­портовал полк, чин и фамилию. Ко мне он подошел в последнюю очередь.

   Я отрапортовал, глядя восторженно в глаза. В них была какая-то печаль. При всем вооду­шевлении, которое я испытывал тогда, все же в глубине души ощущалась какая-то смутная тос­ка. Как объяснить взгляд? В нем была привыч­ка. И вместе с тем человек отсутствовал. Глядя на Государя, хотелось забыть себя, жить только для него. Не быть. В нем быть. Только он. Как действовала все же эта улыбка… Как только я кончил рапортовать, Вильчковский стал давать Государю всякие лестные обо мне сведения. Государь переводил глаза с него на меня и молча слушал. В левой руке он дер­жал фуражку, а правой сжимал верхний ремень снаряжения. На мгновение он поднял эту, слег­ка согнутую в ладони, руку и погладил свои усы (тем местом, где в вытянутом положении конец большого пальца касается указательного). Этот жест очень характерен. Рассказывали, что толь­ко раз он был запечатлен на фотографии, но дворцовый комендант приказал уничтожить не­гативы.

Государь выслушал Вильчковского и спро­сил меня про полк, командира, про бой… Затем, пожелав мне скорее поправляться, по­шел дальше.

Как описать настроение, охватившее нас пос­ле отъезда Государя! Я плакал самыми счастливыим горячими слезами. Кто не испытывал этих чувств, тот никогда этого не поймет.

Воспоминания, связанные с лазаретом, так сказочно хороши. Что это было за настроение! Казалось, с каждым днем радостнее живется. Только бы все это так продолжалось. «Пусть остановится время…».

Но время шло…

Покинул я лазарет случайно, днем, в отсут­ствие Царской Семьи. Прибыли новые ране­ные. Меня перевели в лазарет для выздоравли­вающих. Через день зашел поблагодарить. Приходить потом в лазарет было неловко.

…Время шло. Почти полвека……Остается ли у кого еще в душе след от «Ла­зарета Ее Величества»? Помнят ли его — «ми­лосердия двери»…