РОКОВАЯ  ТЕЛЕГРАММА. ТЕЛЕГРАММА  № 1833

А в это время…

      В это самое время революционный комиссар Бубликов стре­мился захватить Министерство путей сообщения и овладеть же­лезными дорогами.

    К несчастью, генерал Кисляков был одним из изменников в Ставке. Он стоял на стороне революции. Еще не так давно пе­ред тем он старался совратить на сторону заговора одного из видных чинов, причастных к Министерству путей сообщения.

Получив приказание, генерал Кисляков пошел с личным докладом к Алексееву и убедил Алексеева отменить сделанное распоряжение. Несколькими часами спустя железные дороги были уже во власти революционного правительства. То, чего не сделал генерал Алексеев, блестяще выполнил, но только во сла­ву революции, инженер Бубликов. Такова предательская роль генерала Кислякова и первый акт содействия революции со сто­роны генерала Алексеева, нам известный».

      11 часов 45 минут утра 1 марта Ставка получила телеграм­му из Пскова:

«Литера А (Императорский поезд) вышел из Старой Руссы в Псков».

     Спиридович пишет:

«Но поздно вечером 28 февраля к генералу Алексееву на­чинают поступать сведения по прямому проводу из Петрограда непосредственно от Родзянко. Родзянко освещает происходящие в Петрограде события по-своему. Ведь он-то, Родзянко, уже революционер и даже возглавляет революционное правительство . Родзянко говорит, что в Петрограде необы­чайное возбуждение против Государя — лично. Что для спасе­ния положения вообще, для спасения династии и монархии необ­ходимо отречение Государя в пользу Наследника. Что присылка войск для подавления движения пользы не принесет и поведет лишь к кровопролитию и увеличению анархии. Все, что говорит Родзянко, есть логическое продолжение его телеграмм в Ставку Государю. Тон Родзянко горяч и убедителен. Эти переговоры Родзянко с Алексеевым сдвинули Алексеева на сторону рево­люции. Он высказал принципиальное согласие на отречение Го­сударя в пользу Наследника — «Генерал Алексеев примкнул к этому мнению,» — так сообщал на следующий день Родзянко про эти переговоры членам Временного Комитета.

     Роковая телеграмма. Телеграмма № 1833

      И в ночь на 1 марта Алексеев круто меняет свое отношение к происходящей революции. Он начинает помогать ей. Он начинает исполнять то, о чем убеждали его приезжавшие к нему в Севастополь общественные деятели-заговорщики. В час пятна­дцать минут ночи на 1 марта Алексеев послал вдогонку генералу Иванову ту проникнутую идиллией, основанной на лживой ин­формации, телеграмму № 1833. Копия этой телеграммы с часу до трех с половиной часов ночи рассылается всем главнокомандующим. Ложь внушается главнокомандующим, и за нее ведется агитация. Те, кто знаком с воинской дисциплиной, поймут хорошо, какое впечатление должна была произвести на главнокомандующих эта телеграмма Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего. К телеграммам Родзянко о захвате власти генералы Ставки отно­сятся спокойно. С главой революционного правительства Алексеев дружескибеседует по прямому проводу».

     А вот текст телеграммы № 1833.

«Частные сведения говорят, что 28 февраля в Петрограде наступило полное спокойствие, войска, примкнув к Временному Правительству в полном составе, приводятся в порядок. Вре­менное Правительство под председательством Родзянко, заседая в Государственной Думе, пригласило командиров воинских час­тей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воз­звание к населению, выпущенное Временным Правительством, говорит о необходимости монархического начала в России, о необходимости новых выборов для выбора и назначения Прави­тельства. Ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить Ему все изложенное и просьбу принять это пожела­ние народа. Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий; переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работу.

Воззвание нового министра путей сообщений Бубликова (даже того, что Бубликов не министр, Алексеев не знает.) к железнодорожникам, мною полученное кружным путем, зовет к усиленной работе всех, дабы наладить расстроенный транс­порт. Доложите Его Величеству все это и убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу, который укрепит Россию. 1833. 28 февраля 1917 г. Алексеев».

       Это, конечно, акт открытой измены. Но проанализируем сперва формальную сторону этой телеграммы. Прежде всего, что значит «частные сведения»? Имеет ли право начальник штаба Верховного Главнокомандующего ссылаться на «частные сведения»? Нет.

       Во-вторых, это ложь, самая неприкрытая ложь. «Частные сведения» — это Родзянко.

Дальше. О какой «незыблемости монархического начала в России» говорит Алексеев? Убедился он сам, лично, что такое воззвание выпущено? Нет. Что значит «пожелание народа»? Считал ли Алексеев, что взбунтовавшиеся подонки в запасных батальонах (он-то знал, кто входил в эти части!) — это русский народ? Примкнувшая к ним чернь столицы — тоже народ?

       Это формальная сторона. А сущность заключалась в том, что начальник штаба Верховного Главнокомандующего и Дер­жавного Вождя Армии, Государя Императора, генерал-адъю­тант Алексеев, нарушая присягу и попирая все принципы во­инской честности и верности, осмелился вести переговоры с одним из вожаков революции, этим подрывая авторитет Госу­даря, сводя на нет все приказания Государя к подавлению этой самой революции и укрепляя эту революцию, находившуюся в положении, когда войска, посланные с фронта, могли ее унич­тожить в самом зародыше, когда полем ее действий был один Петроград.

      Это была открытая измена, и все последующие ужасные события были следствием ночного разговора Алексеева, его телеграммы Иванову и копий этой телеграммы, посланных главнокомандующим.

      Эта телеграмма передавала совершенно ложные сведения неправильно освещала положение и сыграла роковую роль в остановке войск, посланных на усмирение, и в конце концов заставила вернуться войска обратно на фронт.

     Как видно это из ночного (3 часа утра) телеграф­ного переговора генерала с Родзянкой. Вот что говорят ленты переговоров: «Присылка генерала Иванова с Георгиевским ба­тальоном были посланы 3 роты с генералом Пожарским во гла­ве, — говорил Родзянко, — только подлили масло в огонь, и это приведет только к междоусобному сражению… Прекратите при­сылку войск, так как они действовать против народа не будут»…

      «Этот вопрос ликвидируется, — ответил генерал Рузский. — Иванову несколько часов тому назад Государь Император дал указание не предпринимать ничего до личного свидания… Рав­ным образом Государь Император изволил выразить согласие и уже послана телеграмма два часа тому назад вернуть их на фронт — все то, что было на пути». Интересно отметить, что сведения о посылке отряда генерала Иванова создали настоящую «панику» в Петрограде. Уже после революции генерал Рузский пояснил свое отношение к вопросу.

«Не знаю,  говорил генерал, — удалось ли бы мне убе­дить Государя, не будь телеграммы Алексеева».

      Когда Рузский был у Государя, он передал Ему телеграмму Алексеева: «Ежеминутная растущая опасность распространения анархии по всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке настоятельно требуют издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем признания ответственного ми­нистерства и поручения составления его председателю Государ­ственной Думы.

Поступающие сведения дают основания надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и вос­становление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. Ввиду этого усердно умоляю Ваше Импе­раторское Величество соизволить на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего манифеста».    

       У Государя «Рузский стал с жаром доказывать Государю  необходимость  немедлен ного  образования  ответственного  перед палатами Министерства.   Государь возражал спокойно,  хладнокровно  и  с  чувством  глубокого  убеждения…   Основная  мысль Государя была, что Он для Себя в своих интересах ничего не ( желает, ни за что не держится, но считает Себя не вправе пере­дать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня  будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку».

     «Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случи­лось и случится, — сказал Государь. — Будут ли Министры ответственны перед Думой и Государственным Советом — без­различно. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается Министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность».

Рузский старался доказать Государю, что его мысль оши­бочна, что следует принять формулу: «Государь царствует, а правительство управляет».

                Этот долгий разговор государя с генералом Н.В. Рузским в Пек вечером 1 марта, во всяком случае, явился моментом перелома.

Известно одно: еще во время этого разговора от имени го­сударя (в 12 часов 20 минут ночи с 1 на 2 марта) была послана ге­нералу Иванову телеграмма: «Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать».

    В то же время генерал Руз­ский своей властью распорядился не только прекратить отправку войск в подкрепление генералу Иванову, но и вернуть обратно в Двинский район уже отправленные с Северного фронта эшелоны. В ту же ночь из Ставки было послано на Западный фронт, от имени государя, предписание: уже отправленные части задер­жать на больших станциях, остальных — не грузить. Что касается войск с Юго-Западного фронта (гвардии), то Ставка еще днем 1 марта сообщила генералу Брусилову, чтобы отправка не произ­водилась до «особого уведомления».

В результате того же разговора в Ставку было сообщено, что государь соглашается поручить Родзянко составление кабинета «из лиц, пользующихся доверием всей России».

       Меры противодействия революции были отменены — отправка  войск на восставший Петроград остановлена — именем государя  но помимо (если не против) его воли…

        2 марта 1917

        2 марта Родзянко на  телеграфе. Генерал Рузский сообщил ему, что результат достигнут государь поручает председателю Думы составить министерство  доверия. Это звучало иронией.

      Родзянко стал объяснять, что сейчас самое главное — это пре­кратить отправку войск с фронта — иначе «нельзя сдержать войска, не слушающие своих офицеров». «Ненависть к династии дошла до крайних пределов… — говорил он, — раздаются грозные требования отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича».

Генерал Рузский, видимо, начал понимать, насколько он за­блуждался относительно положения в Петрограде. «Я сегодня сделал все, что подсказывало мне сердце, — сказал он, — чтобы найти выход для обеспечения спокойствия теперь и в будущем… Приближается весна, нам нужно сосредоточить усилия по подго­товке к активным действиям». Родзянко стал уверять, что «весь народ» хочет вести войну до победного конца и что при исполне­нии требований «народа» все пойдет отлично: «наша славная ар­мия не будет ни в чем нуждаться… железнодорожное сообщение не будет затруднено… крестьяне и все жители повезут хлеб, сна­ряды и другие предметы снаряжения».

«Дай, конечно, Бог, чтобы ваши предположения в отноше­нии армии сбылись, — ответил генерал Рузский, — но имейте в виду, что всякий насильственный переворот не может пройти бес­следно: что, если анархия перекинется в армию и начальники поте­ряют авторитет власти? Что будет тогда с родиной нашей?» Родзян­ко ответил, что переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех.

     Генерал Рузский тотчас сообщил об этом разговоре генералу Алексееву. Тот, со своей стороны, разослал (в 10 часов 15 минут утра) командующим фронтами циркулярную телеграмму, пере­давая слова Родзянко о необходимости отречения государя. «Об­становка, по-видимому, не допускает иного решения», — добав­лял от себя генерал Алексеев. «Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним вра­гом; спасти независимость России и судьбу династии»1. Началь­ник штаба государя предлагал командующим фронтами, если они с ним согласны, немедленно телеграфировать об этом государю в Псков.

В 2 часа 30 минут генерал Алексеев уже препроводил генералу Рузскому ответ командующих фронтами.

Великий князь Николай Николаевич писал, что необходимы «сверхмеры» и что он, как верноподданный, коленопреклоненно молит его величество «спасти Россию и вашего наследника… Осе­нив себя крестным знамением, передайте ему — ваше наследие. Другого выхода нет».

       Генерал Брусилов просил доложить государю, что единствен­ный исход — «без чего Россия пропадет», — это отречение. Гене­рал Эверт указывал, что «на армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя»; поэ­тому он, верноподданный, умоляет принять решение «единст­венно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Рос­сию от ужасов анархии».

      Генерал Алексеев присоединился к этим просьбам и умолял государя «безотлагательно принять решение… из любви к Роди­не, ради ее целости, независимости, ради достижения победы». Наконец, генерал Сахаров, начав телеграмму с резких слов по ад­ресу Думы («разбойная кучка людей… которая воспользовалась удобной минутой…»), кончал: «рыдая, вынужден сказать» — что решение пойти навстречу этим условиям наиболее безболезнен­ный выход…     «Разговор Николая II с прибывшими из Петрограда в Псков представителями Думы описанвмемуарахВ.В. Шуль­гина, А. И. Деникина и др. При встрече царь заявил делега­там: «Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола. До 3 часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына, но затем я понял, что расстаться со своим сыном я неспособен. Вы это, наде­юсь, поймете? Поэтому я решил отречься в пользу моего брата»301.

          В своем дневнике император  с большой печалью 2 марта записал:

«Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший раз­говор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется соц[иал]-дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2’/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания ар­мии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный ма­нифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пере­житого. Кругом измена и трусость, и обман!».

     Подписав отречение, Николай II выехал из Пскова в Ставку (Могилев), формально попрощаться с войсками и слать Верховное командование.

        Он обреченно записал 3 марта в дневнике:

«Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вче­рашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Мо­гилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 91/1 перебрался в дом. Алексеев пришел с последни­ми известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его-манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 ме­сяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекрати­лись — лишь бы так продолжалось дальше».

Эпилог

     События 2 марта 1917 года стали возможными не по стечению роковых обстоятельств, но в результате четко спланированного за­говора политиков и военных, в который были вовлечены думские деятели — Родзянко, Гучков, Шульгин, Маклаков, Керенский, князь Львов, военачальники, не хранившие верность царской при­сяге, приносимой на Кресте и Евангелии, Великий Князь Николай Николаевич, Великий Князь Кирилл Владимирович (этот не только открыто перешел на сторону восставших вместе со своей воинской 1стью еще 1 марта, но и призвал следовать его примеру других командиров), генералы Алексеев, Рузский, Данилов, Лукомский,Брусилов, военный министр Поливанов, протопресвитер Армии и флота о. Г. Шавельский и другие.

        Начиная с 23 февраля Государь Николай II пребывал в со­стоянии информационной блокады и злонамеренной дезинформации со стороны предателей-военных.

        1-2 марта Он был обманным путем заманен в ставку Северо-Западного фронта, которым командовал генерал Рузский, и никак | не смог быть в Петрограде или Царском Селе, где находилась | тогда Царская Семья. Из высших командиров только  генерал Келлер и  генерал Хан-Нахичеванский изъявили готовность быть верными до конца.         Так, последний телеграфировал в Царскую Ставку генералу Алексееву:»Прошу Вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность уме­реть за своего обожаемого Монарха. Генерал-адъютант Хан-Нахичеванский».Но эти искренние слова поддержки так и не дошли до Им­ператора усилиями генерала-предателя Алексеева.

      Обстоятельства отречения запротоколированы официальными телеграфными переговорами и стенограммами, которые хранятся в ЦГАОРе в фонде 601 опись 1 и в фонде Чрезвычайной Следст­венной Комиссии Временного Правительства. Все эти документы однозначно свидетельствуют о саботаже со стороны генералитета в дни волнений в Петрограде, устроенных заговорщиками с 23 фев­раля. Заговор этот имел международный масштаб: правительства союзников — Англии и Франции — уже 1 марта признали Времен­ный Думский Комитет (возникший вопреки воле Царя) как новое Правительство России.

       События конца февраля — начала марта 1917 года подробно описаны в десятках воспоминаний, им посвящено множество исто­рических исследований, из которых можно было бы составить це­лую библиотечку, но в этом своде особо выделяется труд Виктора Кобылина «Государь Император Николай II и генерал-адъютант М.В. Алексеев» (Нью-Йорк, 1970 г.). Эта книга написана на ос­новании наибольшего числа исторических источников, она дает ана­лиз объективной картины происшедшего, в ней рассмотрены прак­тически все точки зрения на обстоятельства отречения в свете глу­боко христианской нравственности.

       Вывод: невозможно исполнять Царского служения Богу, если у под­чиненных лиц нет желания и воли сослужить Царю. Ведь не может епископ насилием заставлять сослужить себе клириков.             

   Россия погружалась во тьму.

    Социалисты всех мастей — и большевики, и меньшевики, и «правые», и левые эсеры, и ин­тернационалисты, и прочий сброд, часто не русские, натравли­вали простых людей на своих начальников, будили в них злые чувства, вызывали «зверя из бездны» в душах этих одурачен­ных людей, заявляя, что они «свободны», поощряли всякие хулиганские выходки и таким способом растлевали русский народ. Всюду торжествовало хамство, потому что революция в своей основе — это восстание первого бунтаря против Бога. «Будьте как боги», — шептал первый соблазнитель; «да здрав­ствует свобода!» — кричали заправилы интернационального заговора. «Грабь награбленное!» — закричал приехавший «гу­манист». И, как у Достоевского, — «какой я штабс-капитан, если Бога нет», так и русский народ, увидя, что Царя нет, что Царь низложен своими же генералами, арестован своими же генералами и заключен ими же, не захотел слушаться этих же генералов. Бунт, начавшийся подонками, распропагандирован­ными злобными изуверами-социалистами, перешедший в ре­волюцию из-за поддержки заговорщиков из Думы, и государ­ственный переворот, совершенный генералами во главе с Алексеевым — давал свои плоды…